Добавь солнца

      Тем же вечером Сангстер почти до конца поверил в то, что Дилан повредился умом. С ним явно было что-то не так.       — Ты что? Зачем ты это принёс, Дилан? — Томас возвышался перед О’Брайеном, с возмущённым видом переводя взгляд с трёх пачек чипсов на него и обратно. — Нужен был картофель, я же чётко и ясно сказал! Или ты уже на радостях английский забывать начал?       — Так вот тебе картофель, — отмахнулся Дилан, с ухмылкой наблюдая за кипятившимся Томасом. — Ли всё равно только такой ест, так зачем было тратиться на обычный? Скажи спасибо, что тебе не придётся его готовить.       — Я не собирался его гото… а это ещё зачем? — Томас вытащил из пакета бутылку тёмного стекла и критическим взглядом изучил этикетку. — Ты с ума сошёл? На солнце перегрелся?       Дилан слегка покраснел, но упрямства в его взгляде только прибавилось.       — Меня заверили, что с персиками будет просто идеально, а нам их и так девать некуда, вот я и подумал, что…       — Не произноси это слово, ты не знаешь, что оно значит, — пробурчал Томас. — Он же самопальный, это очевидно! Отравиться не боишься?       — Когда ты успел стать таким экспертом? — парировал О’Брайен, поставив локти на стол и подперев голову руками. Сангстер, поджав губы, несколько секунд изучал его самодовольное лицо, затем фыркнул и раздражённо дёрнул плечом.       — Хочешь до боли в голове напиться и обожраться персиками, я правильно тебя понял?       — Да-а, — протянул Дилан с глупой улыбкой.       — Пожалеешь ведь завтра.       — Я знаю, — улыбка стала шире, хотя, казалось, шире уже некуда.       — И зачем тогда?       — Очень хочется, давно не пил, да и день сегодня такой… располагающий, — вот тут улыбаться стало немного труднее, но после стольких лет тренировок Дилан сумел сохранить непринуждённое выражение лица. К тому же, сейчас Томас был одет, так что…       — Напиваться в одиночку — свинство, — сварливо отозвался Томас, собираясь отвернуться от О’Брайена, но его довольный, как у кота, взгляд заставил его насторожиться.       — Я знаю, — О’Брайен лукаво склонил голову на бок. — Для этого мне и нужен ты и твоя помощь.       — Не проси меня об этом, — отрезал Томас. — Ни за что, мне голова ещё нужна.       — Тогда я буду пить в одиночестве, чтобы не мозолить тебе глаза, даже поднимусь на веранду наверху, и буду сидеть там, совершенно один, а потом так там и усну, на полу, окружённый косточками от персиков, потому что некому будет…       — Ладно, ладно, хватит! Разошёлся, — не выдержал в конце концов Сангстер, и даже попятился, когда Дилан с восторженным выражением лица вскочил из-за стола. — Постой, я не имел в виду, что…       — Поздно! — он подскочил к холодильнику, вытащил из ящика пакет с персиками и вручил Сангстеру. — Давай, не будь занудой, поможешь мне их порезать. Есть я их, так и быть, буду сам, если ты настолько против.       Дилан рассмеялся, и Томасу вдруг расхотелось спорить. В конце концов, вечер ведь и правда хороший… Он забрал у О’Брайена из рук персики и, скрывая улыбку, отвернулся к раковине. Через десять минут они отправились на веранду на крышу.       Дилан галантно открыл ему дверь, Томас шагнул наружу и тут же получил широким лапчатым листом по лицу. О’Брайен с любопытством выглянул у него из-за плеча и присвистнул.       — Какая крошечная…       В прошлый раз, когда только осматривали комнаты, они не стали заглядывать наверх, потому что было слишком жарко. Сейчас же им открылось довольно необычное и даже впечатляющее зрелище. На самом деле терраса была не то чтобы крошечная — три на четыре метра, — но кто-то в приступе фанатизма полностью заставил её кадкам с цветами. И не только с цветами — нашлись среди зарослей и несколько маленьких апельсиновых деревьев, один инжир и даже кактусы.       Шезлонг был только один, и Дилан, моментально оценив обстановку, с решительным видом в него плюхнулся. Томас, впрочем, не настаивал, он отыскал под одним из горшков в углу террасы ящик с подушками и притащил парочку к шезлонгу. Подозрительно напоминающему один из шезлонгов с пляжа, но, в конце концов, разве им есть до этого какое-нибудь дело?       И они просидели так до самой ночи, поначалу переругиваясь, пока Дилан не разрешил Сангстеру прислониться к его шезлонгу спиной. На террасе было хорошо: тихо, душисто от цветов и сумрачно — только снизу, с улицы долетали чужие смех, говор, чья-то гитара, но волны этого оживлённого весёлого летнего вечера едва доставали до их третьего этажа. Такая атмосфера располагала к созерцанию, хотелось наблюдать за людьми, не вмешиваясь в их жизнь, или просто слушать этот живой шум, глядя на вечерние облака. Нервное возбуждение, поглотившее его на пляже, постепенно отпускало — неизвестно, виной тому был алкоголь или сама атмосфера, но Дилан постепенно успокоился.       Говорили вяло и неохотно, пока Томас наконец не предложил просто помолчать, а Дилан не согласился. С Томасом обычно было хорошо молчать, хотя, может, это было связано с тем, что они знали друг друга очень-очень давно. С того самого дня, как Томас с родителями переехали в дом напротив, они столько пережили вместе: начальную школу, потом среднюю, походы в пещеры и леса солнечной Калифорнии (однажды они потерялись и вдвоём почти неделю бродили по чаще, пока не набрели на наблюдательный пункт рейнджеров), военные курсы перед колледжем, потом… потом тот роковой ливень августовской ночью, аварию и похороны.       Захваченное снизу блюдо с персиками они, как маленькие дети, поделили пополам, и Дилан, моментально умявший свою часть, сидел и морщился на свой стакан с коньяком. Не только от горечи, от мыслей тоже, и в конце концов, заметив его мучения, но решив всё по-своему, Томас милостиво разрешил ему позаимствовать у него дольку-другую. О’Брайен с удовольствием разрешением воспользовался, но думать не перестал.       Томас сильно изменился после смерти родителей, замкнулся, помрачнел и даже как-то немного погрубел. Но старался этого не показывать, ни разу ни на ком не сорвался — ни на Дилане или Ли, ни на младшей сестре или тёте, которая забрала их после аварии, ни на ком. Даже на себе.       Это, кстати, было одной из причин, по которой Дилан им восхищался. Как он раньше думал, Томас жить не мог без того, чтобы брать на себя ответственность за всё и всех подряд. Особенно в детстве — взять хотя бы тот случай с деревом, которое росло в конце их улицы.       Им было лет по восемь, дереву — около четырёхсот, и городские власти решили, что его необходимо спилить. Строго говоря, сейчас Дилан понимал, это было в целом обоснованное решение — дерево загораживало проезд, весной с него валились ветви, грозившие вмятинами машинам, увечьями — людям. Но детьми они этого не понимали, и, когда дерево (кажется, это был дуб) всё-таки срубили, сильно расстроились. А когда родители объяснили им, что так случилось, потому что «это дерево никому было не нужно», маленький Томас потом несколько месяцев на полном серьёзе винил себя в том, что не придумал что-нибудь для спасения дуба. «Можно же было повесить на нём качели, например! Тогда никто не смог бы сказать, что дуб никому не нужен!», — с жаром объяснял он О’Брайену, а тот только кивал, не зная, что добавить и как Сангстера успокоить.       В школе Томас пытался участвовать во всех проектах, выступлениях, мероприятиях, потому что просто не мог вынести, когда что-то шло не по плану, срывалось или проваливалось, как Дилан ни пытался ему объяснить, что всё контролировать невозможно.       После аварии О’Брайен всерьёз опасался, что Томас начнёт винить в случившемся себя — родители выехали из дома в тот день только для того, чтобы забрать его, вернувшегося из похода, с автобусного вокзала, чтобы ему не пришлось возвращаться домой под дождём. В тот день никто из них домой не вернулся. Но совершенно неожиданно Дилан получил не истерики, не угнетённого виной человека, а лишь ещё одно доказательство того, что Томас бесконечно быстро повзрослел.       — О чём задумался?       Дилан слегка вздрогнул от неожиданности, едва не выронив стакан. Опустил глаза на Томаса, и его будто молния ударила.       Первым, что он сумел разобрать, были тёмные блестящие глаза. Ясные, почти не замутнённые опьянением. Затем обгоревший на солнце прямой нос. Томас сидел, откинувшись на его шезлонг, уложив голову ему на колени (когда только успел расположиться с таким удобством?), и, видимо, уже давно его рассматривал. Его стакан, почти опустевший до конца, забыто поблескивал на полу.       Всё это промелькнуло у О’Брайена перед глазами за секунду, а потом он непонимающим взглядом уставился на свою руку у Томаса в волосах.       Икнул, невнятно извинился и отдёрнул пальцы. Томас хмыкнул и поднял брови.       — Мог бы и оставить.       А вот сейчас он покраснел. Жутко, мучительно, давно у него такого не было. Дилан закусил губу и отвернулся, отчаянно борясь с желанием послушаться этого спокойного тона и вернуть руку обратно.       — Так о чём задумался?       Томас еле-еле сдерживался, чтобы не расплыться в улыбке до ушей. Дилан, когда пил, становился таким по-детски чувствительным и стеснительным, что каждый раз Сангстеру хотелось засмущать его до смерти. Собственно, это была почти единственная причина, по которой Томас согласился на это безобразие с коньяком и персиками.       — Не хочешь говорить?       Дилан помотал головой, всё так же боясь опустить на Сангстера взгляд, и тот, поразмыслив пару секунд, ухмыльнулся и вдруг выпрямился, под испуганным взглядом О’Брайена усаживаясь рядом с ним на шезлонг. Попытался поймать его взгляд, но Дилан тут же отвернулся. Усердно поуворачивавшись от Томаса несколько секунд, в конце концов просто закрыл лицо руками.       — Так не честно, — с улыбкой протянул Томас, попытался отвести его руки от лица, но Дилан сопротивлялся, и он не стал настаивать. Вместо этого наклонился чуть в сторону и проговорил в щель между ладонью Дилана и виском: — Смотреть на меня тоже не хочешь?       О’Брайен замер, словно даже пошевелиться боялся, затем едва заметно качнул головой из стороны в сторону. Видневшийся из-под пальцев лоб уже вовсю пунцовел, это было заметно даже в сумраке террасы, и Томас, пожалев его, немного отодвинулся.       — А что тогда хочешь? — в ответ прозвучало что-то невнятное. — Если ты не уберёшь руки от лица, я не смогу понять, что ты говоришь.       Дилан робким движением слегка раздвинул пальцы одной ладони и проговорил:       — Перестань.       — Что перестать? — улыбнулся Томас.       Дилан снова замолчал, залившись краской, затем всё-таки выдавил: — Перестань так на меня смотреть.       Ха. Ладно, как скажешь. Только интересно, как «так»?       — Вот, пожалуйста, я не смотрю на тебя, — с этими словами Томас закрыл глаза. Раздавшийся через пару секунд шорох выдал любопытство Дилана с головой — Сангстер понял, что тот наконец опустил руки. Слегка облизнул губы и завёл по новой: — Так о чём ты тогда ду…       Договорить он не успел.       Кажется, в этот момент Дилан понял, как Сангстер умудряется говорить во сне, совершенно этого не замечая, не контролируя и не помня. Потому что примерно таким же образом сейчас произошло то, что произошло. Дилан всего лишь отметил появившийся на губах у Томаса блик — значит, у них за спинами в чьём-то окне зажгли свет, — и подумал, что, наверное, уже поздно и пора спускаться спать, а в следующую секунду подался к Томасу и поцеловал его.       Даже не пытался продолжать дальше, просто ткнулся в его мягкие, ароматные от персиков губы своими и замер. Томас дёрнулся рядом с ним, но как-то слабо и нерешительно. Целых четыре или пять мгновений никто из них не контролировал своего тела, каждый по-своему застыв от изумления, а потом Томас схватил О’Брайена за ворот футболки, как кота за шкирку, и отдёрнул от себя. Еле удержался от того, чтобы хорошенько его встряхнуть.       — Дилан, что ты делаешь? — это пузырящееся, как шампанское, игривое чувство, переполнявшее его минуту назад, испарилось без следа, вытесненное всепоглощающим изумлением. Его собственный вопрос эхом отдавался в голове, брови неконтролируемо поползли вверх, и хотелось всё спрашивать и спрашивать, но только Томас собрался снова открыть рот, Дилан вырвался у него из рук, вскочил на ноги и попытался отшатнулся к выходу.       Попытка не удалась: он споткнулся о свою собственную ногу и едва не влетел головой в дверной косяк, но Томас успел его подхватить.       Этот порыв О’Брайена немного его отрезвил. Дилан обмяк в его руках, снова прижал ладони к лицу, и прислушавшись, Томас сумел разобрать, что тот без конца повторяет «Прости, я не хотел!». Без остановки, без перерыва, с таким ужасом в голосе, что беспокойство за О’Брайена привело Томаса в чувство.       Успокоить его до конца Сангстер так и не смог. Спустя минут пять Дилан оставил попытки свернуться в комок, немного расслабился и руки опустил, но зато крепко зажмурился, чтобы ни в коем случае не встречаться с Томасом глазами, и извиняться не перестал, даже после того, как Сангстер двадцать раз сказал ему, что не сердится. В итоге он так и заснул у него на плече, бормоча извинения, оставив Томаса в полнейшей растерянности.