Память

      Леви стоял у двери дома, увитого диким виноградом, не решаясь войти. Закатное солнце, окрасившее улицы всё ещё безлюдного города кроваво-красным, медленно скрывалось за высокой стеной. Вечернюю тишину нарушал стук копыт лошади, топтавшейся на месте, да сухая листва, гонимая ветром. Опустив голову, Леви взялся за ручку и толкнул дверь. Скрип заржавевших петель неприятно резанул по ушам. Поморщившись, Леви вошёл внутрь. Ничего не изменилось, только пыли за девять месяцев стало больше. Ступеньки, ведущие на чердак, отозвались всё тем же скрипом сухого дерева. Поднявшись наверх, Леви остановился, вновь давая себе время. Медленно повернувшись в сторону кровати, он тихо выдохнул, непроизвольно вздрагивая всем телом. Двигаясь всё так же медленно, Леви подошёл к кровати и опустился на стул.              — Здравствуй, Эрвин, — тихо сказал он. — Я вернулся.              Опустив голову, Леви смотрел на грязный пол, ощущая, как становится тяжело дышать.              —Прошло столько времени…              Он сидел, с трудом выдыхая сухой воздух. На сцепленные в замок руки упали слёзы. Леви поднял голову и посмотрел на бело-синие крылья, покрытые бурыми пятнами запёкшейся крови. Тихий вздох вырвался сквозь приоткрытые, дрожащие губы — Леви хотел что-то сказать, но вместо этого закрыл лицо руками, пытаясь остановить слёзы.              Леви не давал волю эмоциям, всегда был сдержан, холоден, но ни сейчас, ни после жуткой битвы, уничтожившей почти весь Разведкорпус, удержать боль, разрывающую изнутри, сильнейший воин человечества не мог.              Бело-голубые Крылья Свободы на зелёном плаще, измазанные грязью и кровью — молчаливое напоминание о всех жертвах, принесённых во имя спасения человечества: напоминание о павших воинах, лежавших, словно подстреленные птицы, на зелёной траве в лужах собственной крови, напоминание о его — Леви — выборе, подарившем Эрвину покой и свободу, но ввергнувшим его самого в ад на земле.              — Прости, Эрвин, это я так… не подумай… — Леви слабо улыбнулся сквозь слёзы. — Я держусь… Мы все…              Встав со стула, он подошёл к тумбочке и коснулся цветка — засохшие лепестки осыпались пылью. Леви посмотрел в окно и тут же отвёл взгляд — лучи заходящего солнца окрасили улицу в алый, и он на миг будто вернулся в тот (судный) день, когда булыжники дорог заливала кровь его сослуживцев. Он поморщился.              Шагнул в сторону кровати. Леви протянул руку, но тут же отдёрнул. Ни к чему это. Он должен запомнить Эрвина живым.              Осыпающиеся цветы он положил на плащ, закрывавший тело.              — Ханджи тяжело, но она справляется. — Леви покачал головой. — Сейчас ты бы её не узнал.              На город опустились сумерки, в комнате начало темнеть.              Леви взялся за покрывало, завернул его. И с другой стороны. Посмотрел, нахмурился и обернул сверху ещё и простынёй.              — Скоро сюда вернутся люди. — Леви сел на кровать.              Он смотрел в окно, но не видел ничего.              — В городе, пропитанном смертью, закипит жизнь.              Сумерки за окном сгущались, но Леви было спокойно, и неважно, что он находился в заброшенном городе, в пустом доме, а на кровати рядом с ним лежал высохший труп.              — А ведь ещё недавно мы сидели по вечерам в твоём кабинете, — Леви горько усмехнулся. — Недавно…              Он повернул голову, будто собеседник сидел рядом, но перевёл взгляд на свои руки.              — Сейчас это кабинет Ханджи, но она там бывает нечасто. Разве что официально кого-то принять нужно. А так всё больше у себя сидит, — Леви вдохнул. — Твои личные вещи теперь у меня в комнате. В остальном — всё на своих местах.              Комната окончательно погрузилась в темноту.              — Знаешь, первое время мы с Арлертом избегали друг друга, — Леви виновато скривил губы. — Но он-то ладно… Я себя в руки взял, да и позвал к себе. Потом ещё раз и ещё… Он много о тебе спрашивает. Поначалу боялся, а потом я сам разговор начал.              Леви вздохнул.              — Мальчишка винит себя, уверен, что и остальные считают мой выбор ошибкой, а его — не заслуживающим ни жизни, ни силы титана. — Леви сцепил руки. — Я знаю тех, кто так думает, но у них хватает ума молчать.              На небе начали появляться первые звёзды. Он всё смотрел на руки и не видел их.              — Тебя никто не сможет заменить, — немного помолчав, продолжил Леви. — Но в Арлерта я верю. Да и Ханджи к нему неплохо относится — советуется с ним, позволила книги твои читать… Хотя она с моим решением была не согласна. Я её не виню. В тот день она потеряла слишком много.              Леви вновь повернул голову, будто Эрвин сидел рядом.              — Она говорит твоими фразами, — он грустно улыбнулся. — Не думаю, что намеренно.              Внезапно раздавшееся пение ночной птицы заставило Леви вздрогнуть.              — Порой мы спрашиваем друг у друга — а как бы поступил Эрвин… жаль, что правду мы уже так и не узнаем.              Леви поднялся с кровати и отставил стул к окну.              — Засиделись мы, Эрвин, — задумчиво произнёс он, глядя на улицу, освещённую лишь холодным светом луны. — Засиделись…              Он подошёл к кровати и осторожно взял на руки тело командора — высохший труп казался невесомым.              По скрипящим ступеням Леви спускался боком, медленно переставляя ноги — не хватало ещё упасть, свернув себе шею, и уронить драгоценную ношу.              Лошадь спокойно стояла, порой покачивая головой, нарушая тишину своим шумным дыханием.              Леви забрался на телегу и бережно положил тело Эрвина в гроб. Он закрыл на мгновение глаза, вздохнул.              — Нам пора.              Когда крышка плотно лежала на гробе, Леви закрепил её. Телега с шумом покатилась по улице.