Дракон и Волчица

      Крисания и правда в жизни не могла даже подумать о том, что ее когда-нибудь занесет в преподавание. Ей всегда легче было представить себя юристом, экономистом, парикхмахером или кассиром в супермаркете с мизерной зарплатой с двенадцатичасовым графиком работы без обеда, чем преподавателем чего-либо вообще. Она без малейшего труда могла увидеть себя работающей в прокуренной забегаловке у дороги в каком-то Богом забытом месте, ну, в том самом, где обычно по старому радио с помехами тихо играет музыка, разочаровавшийся в жизни молчаливый официант с презрительным взглядом раздраженно ставит на стол тарелку с протухшей едой, а неестественно жизнерадостный мужичок за барной стойкой, шлёпая время от времени ладонью назойливых мух, с нескрываемым интересом наблюдает за тем самым единственным за последний месяц несчастным посетителем, у которого по классике жанра посреди поля сломался автомобиль. Эту работу для себя Крисания могла представить. Ну, или на самый уж худой конец она могла бы пойти работать в McDonald’s. Но только не преподавателем. Но именно на него она и училась. Крисания к этому не стремилась. Так вообще случайно вышло. Просто она обожала языки. Любила копаться в буквах, запутываться в лабиринте грамматики, читать об этимологии слов и разбирать их на мельчайшие частички, сравнивая один язык с другим и всё это называя «забавной игрой», в которую сама же Крисания только и играла, поскольку никто больше такую ее страсть не разделял. Все только крутили пальцем у виска и, смеясь, повторяли, что лишь ненормальной может нравиться дни и ночи напролет проводить за учебниками по лингвистике и прочей дребедени. Крисания поначалу обижалась. Обижалась даже на одногруппников, когда, поступив на факультет английской филологии, встретила отнюдь не единомышленников, а всего лишь кучку ограниченных созданий, не понятно зачем подавших документы туда, куда идти нужно по зову души. Ведь именно так считала Крисания, глупо надеясь, что учеба в университете расширит ее знания, подарит новые и каждый день будет только вдохновлять учиться еще больше, еще усерднее. Однако проведенные года за учебой Крисанию больно разочаровали. Учителя, похоже, уставшие от своей работы не меньше, чем тот официант а забегаловке с мухами у дороги, интерес к своим предметам совсем не пробуждали, а убивали, загружая голову студентов мусором, а временами и вовсе позволяя себе месяцами не приходить на собственные занятия, что в общем-то не мешало им с чистой совестью сдирать все три шкуры со студентов на экзаменах. Крисания сутками могла корпеть над научными работами, со всей своей любовью и воодушевлением писать их в своей тесной комнатушке, которую она снимала за приличные деньги, чтобы не жить в вечно шумном общежитии с беспардонными соседями. А потом получить «неудовлетворительно» от преподавателя в сопровождении какой-нибудь любезной фразы, тонко намекающей Крисании на ее отсутствие мозгов и низкий уровень интеллекта. Крисания часто ловила себя на мысли, что ненавидит языки и всё с ними связанное. Желание ходить на занятия, где попытки думать самостоятельно всячески пресекались, просиживать впустую время за зубрежкой ненужного и ведь даже ни на грамм не интересного, стараться для работ, которые по итогу будут скорее всего обесценены, постепенно сошло на нет, превратив Крисанию в ленивую девицу, что знаниям предпочла валяться всё свободное время на кровати в обнимку с вредной едой и сериалами.       На третьем, последнем курсе, единственнной отдушиной для Крисании стал Маджере. Загадочный, невесть откуда и невесть почему появившийся Маджере. Он просто пришел однажды утром со всеми где-то на третий или четвертый самый обыкновенный учебный день. Вот так естественно и просто, будто всегда, с самого начала так делал. Крисания даже не сразу заметила его. Она по привычке читала свой скудный конспект, сидя в мрачном, плохо освещенном коридоре, когда услышала обрывки брошенных шепотом фраз одногруппников о каком-то странном парне, какого-то черта подпирающим плечом стену рядом вот уже примерно полчаса. Облаченный в черные одежды и в длинное с капюшоном пальто, он читал какую-то огромную, разорванную, пыльную книгу противного зеленого цвета, скрывая нездорово бледное лицо за снежными спутанными прядями. Его худые руки тряслись, не в силах справиться со столь большим весом книги, но он уперто продолжал стоять и читать, жадно поглощая знания, пока все вокруг тихо хихикали над ним. Он никому ничего не говорил. Не произнес ни слова. Он даже ни с кем не здоровался, а просто стоял и читал. В этих своих одеждах, с длинными прядями и огромной книгой как будто каких-то заклинаний он казался похожим на колдуна. «Маг Маджере» — так его, в общем-то позже и прозвали одногруппники Крисании. Он быстро стал предметом всеобщих насмешек. Молчалив, он и потом продолжал со всеми играть в молчанку. Во всяком случае Крисания не видела, чтобы он с кем-то разговаривал, и о беседах с ним ни от кого из одногруппников не слышала. Она, как и другие, даже имя его узнала не от него, а во время лекции, когда профессор отмечал присутствующих. Рейстлин. Так его звали. Рейстлин Маджере. Имя, что очень хорошо подходило к его загадочному, колдовскому образу. Что-то такое же магическое. Рейстлин. По вечерам Крисания часто себе его шептала, словно пробуя на вкус. И казалось, ничего вкуснее этого имени на свете не было. Рейстлин всегда ссутулился, всегда носил черное и всегда держался поодаль от всех, сидя где-то в конце коридора, компании студентов предпочитая огромные, старые книги, которые сам с трудом держал. Крисания любила за ним наблюдать. Глядя, как длинные бледные пальцы где-то там далеко, выглядывающие из широких рукавов черного пальто часто перелистывают желтые страницы, больше всего она хотела узнать, что же такого интересного там, в этих книгах, если они заставляют Рейстлина забыть обо всем, что его окружает. Иногда Крисания специально приходила в университет раньше всех остальных, чтобы дольше поглазеть на уже с утра читающего в конце пустого коридора Рейстлина, пока собиравшиеся по-тихоньку одногруппники глумились над ним, по дороге придумывая грязные истории и отпуская унизительные шутки. Крисанию это очень сильно злило. А Рейстлина, кажется, нет. Похоже, ему было плевать на все, кроме книг. Он просто читал. Читал всегда и везде. Где бы Крисания его не встречала — на других этажах, в других корпусах, в безлюдных коридорах, куда она все чаще и чаще предпочитала сбегать от своих одногруппников — он всегда сидел, уткнувшись в книгу.       Но позже Рейстлин стал пропадать. Сначала он пропускал по пару лекций ежедневно. Потом позволял себе пропускать целые дни. И еще позже приходил лишь на одну-две лекции один раз в неделю, появляясь в аудитории лишь непосредственно перед занятиями, когда все уже рассаживались по местам. Его больше не было в коридорах. Не было на других этажах и корпусах. Крисания его искала. Она металась, как рыба, выброшенная на берег, ведь в бессмысленном мире такой хваленной, незабываемой студенческой жизни Рейстлин стал ее единственным глотком свежего воздуха впервые за долгое время. И больше не наблюдать за ним и его книгами стало для нее настоящей пыткой. Дни, когда он отсутствовал, со скрипом тянулись целую вечность. Крисания ненавидела его за такие жестокие страдания. Но зато когда Рейстлин приходил, сердце Крисании билось так громко, что казалось, весь университет его слышал. Но Рейстлин никогда не получал двоек. Даже с такими пропусками. Он, черт возьми, действительно был магом Маджере, умудряясь оставаться отличником, почти не приходя на занятия и совершенно ни с кем, кроме профессоров, не общаясь. Наверное, всё благодаря огромным, старым, потрепанным книгами, что бесконечно читал Рейстлин в коридорах.       Впервые это случилось в декабре. В середине декабря, если быть точнее, под Рождество, когда на улице быстро темнело, и белоснежный снег красиво выблескивал под светом разноцветных гирлянд, развешенных повсюду, и когда в каждом магазине в предверии праздника уютно играли рождественские песни. Тогда и лекций, как таковых уже не было, поскольку большинство студентов, наплевав на едва дотягивающий до конца учебный семестр, уже разъехалось по домам, а профессора в мыслях о рождественских подарках проводили свои занятия абы как или вообще на них не приходили. Крисания тоже должна была поехать домой, и она честно собиралась, но все планы нарушила соседка по квартире, которая, предложив Крисании провести Рождество вместе, в последний момент объявила, что уезжает на праздники в горы со своим парнем. Крисания может быть и взяла бы билет домой, если бы их всех не раскупили, а искать другие способы ей просто не хотелось. Это было необычно — впервые провести Рождество не с семьей, но перспектива, как всегда, проваляться в кровати все праздники с вкусной едой и сериалами Крисанию совершенно не огорчала. Она к этому привыкла. Это был последний учебный день, ледяной декабрьский вечер. И Крисания, по своему обыкновению сбежав от одногруппников в такой редкий трехчасовой перерыв между занятиями, решила убить это время неожиданно в кофейне, недалеко от университета, прямо за библиотекой, во дворах. Соседка, та самая укатившая в горы, сказала, что там вкусный карамельный латте, музыка шестидесятых и всегда мало людей, что весьма необычно для студенческого городка. Всё просто, думалось Крисании, скорее всего дело было в библиотеке, которую все, кроме Рейстлина Маджере обходили десятой дорогой. Интересно, уехал ли Рейстлин домой? Кутаясь в свой белый шарф-хомут, Крисания о нём думала. В последнее время она часто представляла себе сценки из жизни Рейстлина. Ей нравилось придумывать ему историю. Только не такую грязную, как придумывали ее одногруппники. Чем он занимается после учебы? Наверняка работает в каком-нибудь книжном магазине, возможно в магазине старых книг, обязательно с колокольчиком на дверях и очень тесным помещением, где с особым старанием он вытирает пыль и бархатным голосом советует случайному посетителю почитать книги о драконах и приключениях. Крисания и сама бы такие книги купила, но только, если бы Рейстлин их продавал. Большая ли у него семья? Крисания как-то видела несколько раз, что Рейстлина после университета, еще когда он его активно посещал, встречал какой-то парень. Темноволосый, статный, красивый парень, очень похожий на самого Рейстлина. Может, это его брат. Обязательно старший брат, которого Рейстлин очень сильно любил и с которым с детства делил все свои тайны. Наверняка это Рождество они проведут вместе, с их матерью и безумно влюбленным в нее всю свою жизнь отцом, наряжая елку вместе, обвешиваясь разноцветной мишурой под новогодние песни на YouTube и stand-up передачи в телевизоре. Или, может, Рейстлин встретит Рождество со своей девушкой. Она ведь у него есть? Крисании почему-то неприятно было представлять этот момент его жизни. Но когда она отчаянно прогоняла такие мысли прочь, картинки с Рейстлином нежно целующим бледно-розовые губы белокурой, такой же, как и он, возлюбленной упрямо возвращались назад и каждый раз с новым сюжетом. Поначалу Крисания злилась на себя, а потом и на него тоже, обвиняя Маджере в своей безудержной фантазии. Но потом с этими мыслями она смирилась. В конце концов кто она такая, чтобы что-то требовать от Рейстлина? С начала года они с ним даже ни разу не поздоровались. Что уж там, Рейстлин даже не смотрел на нее никогда. Наверняка потому что у него уже была та, которая получала от него все внимание. Тогда Крисания решила, что если и думать о Рейстлине и его избраннице, то думать красиво. И тогда, идя в кофейню за библиотекой, она представляла, как Рейстлин, стоя на коленях в романтический рождественский вечер, ровно в полночь, когда бы пустили красные фейерверки, под возгласы за окном и любовные песни на каком-нибудь музыкальном канале, бархатным голосом предлагает своей единственной выйти за него замуж. И она соглашается. Крисания хотела закричать, едва она это представила. Но что поделать. Она все равно должна пожелать ему счастья. Ведь Рейстлин имел на это право. Соседка не солгала. В кофейне действительно было мало людей. Только влюбленная парочка, в нежных объятиях шепчущая друг другу на ухо, должно быть, жаркие слова любви, и неспеша отпивающий кофе пожилой мужчина, пока молодой с щетиной напротив, возможно, его сын, сильно жестикулируя, рассказывал тому какую-то очень интересную историю. И музыка играла не совсем из шестидесятых, но тоже старая. «Last Christmas» грехом было бы обойти зимой. Крисания чуть не выронила карамельный латте, когда, развернувшись, чтобы пойти к самому дальнему столику у окна, столкнулась с Рейстлином Маджере, наступив случайно тому на ногу. — Прости, я не хотела, — краснея, сказала Крисания. — Всё в порядке, — ничуть не оскорбившись, ответил Рейстлин. Боги, сколько же раз она представляла себе их первый разговор. Крисания мечтала о нём, представляла что угодно, в голове то и дело вихрем проносились самые романтичные, самые слащавые и по-нелепому милые встречи — всё, что угодно, но, черт возьми, только не так. Ни в одном из вариантов Крисания не наступала Рейстлину на ногу. И никогда в своих мечтах «прости, я не хотела» не было первыми словами, которые бы она ему сказала. Но так уж, черт возьми, случилось. — Карамельный латте — это банально, — бросив быстрый взгляд на стакан Крисании, тихо отметил Рейстлин, попросив имбирный чай, пока растерянная Крисания не знала, за какую из многочисленных мыслей в голове нужно ухватиться. Она впервые видела Рейстлина так близко. Она раньше не знала, что у него такие необычного золотистого цвета яркие глаза. И что губы у него очень бледные, искусанные и потрескавшиеся. А еще от Рейстлина совсем чуть-чуть приятно веяло корицей. Крисания бы обязательно огрызнулась ему в ответ, защищая кофе, но здесь она была с ним согласна. Чертов карамельный латте. С него всё началось. — Читать «Игру престолов» — вот что банально, — все же съязвила в ответ Крисания, когда покрасневшие от мороза руки Рейстлина, копаясь в кармане в поисках денег, отложили на барную стойку маленькую в сравнении с теми, что читал он в университете, книгу, с белокурой Эмилией Кларк на обложке. Крисания поймала себя на мысли, что если бы Рейстлин Маджере являлся персонажем книги, то он обязательно был бы Таргариеном — самым прекрасным драконьим принцем с серебряными волосами, за возможность брака с которым перерезала бы глотку любая. Крисания усмехнулась. А ведь она частично угадала. Может, Рейстлин не продавал книги о драконах и колдунах, но он их читал. — Читать никогда не банально, — выдохнул Рейстлин, забирая с барной стойки свой имбирный чай и жестом приглашая Крисанию последовать за ним — к тому самому дальнему столику, который пятью минутами ранее она заприметила для себя. — Ты не уехал домой, — шепнула Крисания, глупо усмехаясь самой себе. Она ему целую жизнь по минутам расписала. Сейчас он должен был выбирать обручальное кольцо в ювелирном. А он, черт возьми, не уехал. Да кто он такой, чтобы вот так перечеркнуть все планы Крисании? — Ты тоже, — шепнул в ответ Рейстлин напротив, грея ладони о горячий стакан. Крисания смущенно опустила взгляд. Рейстлин не узнает, что теперь она будет спокойна, зная, что в этот праздник он точно не сделает никому предложение руки и сердца. Или он уже купил кольцо? — Что ты будешь делать на Рождество? — спросила Крисания. — Буду читать. Кто бы сомневался. — Не будешь отмечать? — Ну, может, почитаю Библию. Крисания усмехнулась. Рейстлин улыбнулся в ответ. И Крисания поняла, что ничего прекраснее его улыбки на свете она раньше не видела. — Почему ты ни с кем не разговариваешь? — вдруг спросила Крисания. — Потому что это никому не нужно, — ответил Рейстлин. — Я была бы не против, — пожала плечами Крисания. — И мы уже разговариваем, — отметил Рейстлин. — Почему ты не уехал на праздники? — спросила Крисания, отпивая карамельный латте. — Мне нет смысла, — вздохнул Рейстлин, — мой брат будет с женой. Какая разница, где быть одному — здесь или дома. — А с родителями? — Они давно умерли. Карамельный латте застрял у Крисании в горле. Ей стало стыдно как никогда в жизни. — Только не смей говорить, что тебе жаль, — замученно вздохнул Рейстлин. — Я устал от этого. — Я и не собиралась, — солгала Крисания. Или почти солгала. Она бы обязательно так сказала, если бы Рейстлин дал ей еще несколько мгновений, чтобы прийти в себя и вспомнить, что именно эти слова люди говорят обычно в таких неловких ситуациях. Разговор успешно заходил в тупик. Нервно сделав один маленький глоток из стакана, Крисания судорожно думала, как же красиво ей выкарабкаться из этого ужаса, ведь, черт возьми, это была ее первая беседа с Рейстлином Маджере. Крисания слишком долго ждала ее, чтобы вот так просто взять и испортить. — Я отца почти не помню, но маму — да, — нарочно продолжал Рейстлин, охотно уничтожая всё то хрупкое и тонкое, что едва между ними складывалось. Крисания начинала злиться. За всё это время неужто Рейстлин не научился выходить из столь глупого положения? А попадал он, судя по всему в него довольно часто. — Она была хорошей. Она много со мной времени проводила. По выходным, после школы мы часто с ней ходили на мороженное в город. Только она и я. Карамон всегда гонял мяч с друзьями во дворе. А мы вместе учили стихи. Читали. Играли в шашки и гуляли в лесу. Она мне кучу всего о растениях рассказывала. И обещала когда-нибудь научить понимать птиц. Крисания сидела бледной, словно снег. Рейстлин ее убивал. — Прошу, успокойся, — заметив ее волнение, мягко произнес Маджере, — я люблю говорить о своей матери. Крисания подняла взгляд на Рейстлина. Он тепло улыбался. И Крисания вдруг поняла: Рейстлин не хотел ничего портить. Он наоборот всё исправлял. Только вот таким необычным способом, до которого додуматься Крисания сама бы точно не смогла. Всё было хорошо. Очень хорошо. И Рейстлин еще так смотрел — без единого намека на обиду или боль. Лишь тепло и мягкость в глазах. Крисания успокоилась. — Потому ты пошел учить языки? Чтобы научиться понимать птиц? — несмело спросила Крисания, и со своей стороны попытавшись чуток разрядить обстановку, но на всякий случай все же делая еще один глоток из широкого стакана и пусть и на секунду, но стыдливо опуская глаза вниз. Если бы она ошиблась, неправильно подобрав слова и встретилась бы с хмурым взглядом Рейстлина — она бы этого не пережила. Но Рейстлин в ответ лишь весело хмыкнул. Попытка удалась. — Нет, конечно же нет, — мотнул головой он. — Чтобы научиться понимать птиц — достаточно лишь немного внимательности. К языкам у меня никогда душа не лежала. Даже в школе. Даже к родному. Меня всегда привлекала физика. Ну, знаешь, истинный порядок вещей, настоящий, а не домыслы, догадки, как это бывает у вас, гуманитариев. Я хотел изучать науку. И меня взяли. Я никогда не был так счастлив. А потом я узнал, что мой брат тоже выбрал физику, хотя всегда в ней был тупее бревна. И в последний день, — Рейстлин вздохнул, — я забрал документы и подал туда, где оставались еще места — на филологию. — Но почему? — недоумевала Крисания. — Потому что Карамон слишком сильно меня опекает, — раздраженно сказал Рейстлин, и Крисания взяла себе на заметку, что говорить о брате он не любил. — После смерти мамы он словно сбрендил. В школе мне и продыху не давал. Повсюду за мной ходил, всё за меня решал, следил за теми, с кем я общался. А дома проверял все мои уроки, хоть этого даже мама не делала никогда, приносил мне еду в постель, застегивал мне куртку перед выходом, словно бы я был инвалидом. Это было кошмарно, мы очень много ругались, но комплекс матери у него не прошел даже по сей день. Он и на физику поступил тоже из-за меня, чтобы продолжать опекать. Карамон мне всю жизнь испортил, отобрал у меня три года, которые я бы мог посвятить науке. И даже когда он учился на физике, а я на филологии, он все равно умудрялся меня контролировать. Потому я здесь. Сбежал от брата, если тебе так угодно. Чтобы хотя бы дипломную написать спокойно и закончить это дурацкое образование. — Те книги, что ты читал, — Крисания даже не заметила, что думала вслух, — я думала, это старая литература. Баллады, рыцарские романы. Но они все о физике? — Иногда я от нее отдыхаю. Я же не псих-фанатик какой-то, — возразил Рейстлин, с усмешкой бросив взгляд на «Игру престолов», — я читаю и другую литературу. Только не воспринимаю ее всерьез настолько, чтобы сделать ее своим пожизненным занятием. — А я об этом когда-то мечтала, — вздохнула Крисания. — Хотела только ею и заниматься. По буквам книги разбирать. Папа всегда так сильно против был. Хотел, чтобы я пошла учиться на врача или программиста, толку, говорил, больше будет. А потом вдруг передумал. Сказал, что не сможет себя простить, если убьет мою мечту цифрами. — Крисания грустно усмехнулась. — Но моя мечта и так убита, только университетом. Здесь моих стараний не ценят. Да и говорить о любви к книгам опасно. Едва их в твоих руках увидят — засмеют ведь. Ирония правда? Будущие знатоки литературы глумятся над тем, что ты любишь читать. Я отцу об этом никогда не скажу. Расстроится. Рейстлин улыбнулся. — Теперь ты понимаешь, почему я ни с кем не разговариваю? Крисания кивнула. — Это действительно никому не нужно. В тот вечер Крисания впервые за долгое время спала очень крепко. И Рождество она провела за купленной перед праздником «Песней Льда и Пламени».       Больше они с Рейстлином не разговаривали. Даже, когда встречались в безлюдных коридорах, других этажах и корпусах. Рейстлин как обычно читал свои толстенные книги, а Крисания просто сбегала от одногруппников. Но всё было по-другому. Она теперь знала что там, на страницах необъятных книг в его руках. А он иногда поднимал на нее взгляд, всегда так тепло и уютно улыбаясь. Всё теперь было иначе. Он оставался магом Маджере, а она стала Посвещенной в его тайны. После Нового Года пришло время дипломной работы. Она успешно отбирала все мысли и силы Крисании. Она много времени проводила в библиотеке или же в интернете и больше не сидела с одногруппниками, словно тень, и как Рейстлин, стала пропускать занятия, предпочитая корпеть над учебниками где-то в безлюдных коридорах. Рейстлин тоже мучился с дипломной. Крисания знала, что ему работа над ней давалась намного тяжелее, чем Крисании. Она видела это по его сосредоточенному взгляду, по едва заметной складочке меж нахмуренными бровями, когда Рейстлин начинал сердиться, долго вглядываясь в нелюбимые учебники. А злился он очень часто. Крисания научилась его понимать по тому, как быстро раздраженный Рейстлин водил ручкой по страницам его тетради. Как сводил его с ума длительный поиск информации. Как яростно он клацал мышкой в университетской библиотеке, покидая страницу за страницей в интернете. Он всегда сидел хмурый и мрачный, как, в общем-то и Крисания. Порою ей хотелось наплевать на свою работу и приняться помогать в ней Рейстлину даже под угрозой отчисления. Но она знала, что Рейстлин обязательно ее бы прогнал. Он ведь так не любил, когда о нем заботятся. Ему важно было всё делать самому. Но Крисания не жаловалась. Ведь они теперь здоровались друг с другом. В эти короткие мгновения складочка между нахмуренными серыми бровями Рейстлина на секунду разглаживалась, а усталый, мрачный взгляд только для Крисании, только для нее одной вдруг излучал нежность и мягкость. Одногруппники Крисании однажды это заметили, засыпав ее вопросами, что такого случилось, что маг Маджере внезапно лишь с ней одной начал здороваться. Крисания открещивалась как могла, злясь, что взрослым людям больше нечего делать, кроме как лезть в чужие дела, дела той, которая их в принципе, как человек, совершенно не интересовала. И всё общение со студентами Крисания, следуя примеру Рейстлина, вплоть до самого последнего учебного дня свела к нулю, сваливая всё на дипломную и пожалев лишь об одном: что не поступила так раньше.       Крисания и не заметила, как сдала последний экзамен. Она должна была радоваться, выходя из аудитории, может, сделать пару-тройку фотографий, чтобы никогда не забывать этот замечательный день, но вот только проблема заключалась в том, что Крисания ничего, кроме пустоты, внутри не чувствовала. Может, это длительная усердная дипломная работа, вытрепавшая все нервы, но так и не заслужившая в итоге хорошей оценки. А, может, и разочарование за все года учебы. Крисания помнила, как равнодушно поедая булочку, сидя на полу в безлюдном коридоре тут же после сдачи дипломной, она подумала, что, быть может, и вправду не такая умная, какой сама себя считала до университета и чуть-чуть на первом курсе. Может, Крисания интересовалась какой-то другой дисциплиной, отличной от той, что изучала в университете. Что же она всё время делала не так? Крисании хотелось заплакать. Прямо в том коридоре, на холодном полу, роняя тихие слезы куда-то в булочку. Но в последний момент твердо сказала себе, что это ложь. Крисания всё делала правильно. У нее всегда была любовь. Сильная любовь, пламенная любовь к языкам, и никогда ничто не сможет убить эту страсть. Крисания ошиблась лишь в одном, лишь тогда, когда позволила себе эти чувства предать, доверившись лживому, предвзятому мнению тех, кто даже не мог толком объяснить, в чем недостатки ее работ, прогоняя из кабинетов всякий раз, когда она просила помочь. Нет, эти мелочи ее не сломают. Ее вообще никогда ничего не должно сломать. Это был последний день. День, когда она должна была сдать студенческий, забрать все свои документы и убраться подальше из этого города. В безлюдном темном, сером коридоре царила тишина. Вот, кто ее провожает после трех лет, всецело отданных этому месту. Тишина. Крисания выбросила в мусорку остатки пересохшей булочки и позволилась себе пустить скупую слезу. А потом еще одну. И еще. Молча они, горячие, скатывались по бледным щекам Крисании, равнодушно рассматривающей бьющуюся о форточку ветвь вишневого дерева. Кто вообще сажает вишневые деревья около университета? — Ты сдала и это главное. Теперь тебе нет дела до них. — Мягко послышалось где-то сбоку. Крисания думала, что все это время была одна. Но она не заметила наблюдающего за ней Рейстлина, тихо скрывающегося в тени темной глуби коридора. Черный маг Маджере, конечно, где же ему еще быть, как не во тьме. — Ты веришь в магию? — почему-то спросила Крисания. Ей захотелось истерически рассмеяться от собственного же вопроса. И она бы обязательно сделала это, если бы Рейстлин не ответил на него так спокойно и естественно, без единой толики удивления, словно бы Крисания спросила его, сколько сейчас времени. — Я верю в науку, — поднимая свои вещи и выходя на свет из мрака, сказал Рейстлин, как всегда облаченный в черное, даже в этот жутко жаркий летний день. — А магия — это и есть наука. — Откуда ты знаешь, что я сдала? Ты что, подслушивал? — спросила она. — Я не нарочно. Просто они громко тебя отчитывали. — Ответил он. Крисания усмехнулась, отвернувшись, чтобы быстро смахнуть с щек едва заметные капли слез, чьи застывшие дорожки больно щипали кожу. — Теперь ты уедешь, — мрачно сказал Рейстлин. — Ты тоже. Рейстлин поджал губы в печальном подобии усмешки. Еще немного, еще чуть-чуть, и он исчезнет навсегда, растворится, словно призрак, во мраке этого коридора, оставив по себе лишь прекрасное воспоминание, к которому Крисания будет возвращаться до тех пор, пока годы не сотрут его образ в пыль, развеивая прах над песками времени. Делая вид, будто копается в сумке, Крисания отвернулась, чтобы не видеть, как Рейстлин ступенька за ступенькой все дальше и дальше отдаляется от нее. В книгах прощание всегда тяжелое, всегда долгое и обычно болезненное. Крисания зачастую переворачивала такие страницы от скуки, а теперь ей предстояло пережить каждое пропущенное слово и в своей собственной книге. Пять несчастных ступеней отделяло ее от пустоты и боли. Еще пять ступенек — и Рейстлин превратится в призрака, будто бы его никогда и не было. Крисания продолжала не смотреть. А Рейстлин продолжал невыносимо медленно идти. — Крисания, — ее имя, внезапно трепетно произнесенное его устами, как разрушительное заклятье, разнеслось подобно торнадо по коридору, снося стены, обваливая потолок и взрываясь в конечной точке где-то в сердце Крисании, искрами феерверка рассыпаясь внутри и растаяв, словно снежинки под нежным весенним солнцем. Крисания подняла голову. Рейстлину оставалась всего одна ступенька. — Больше никому не показывай своих слез, — сказал он, делая шаг вниз, — и обязательно попробуй как-нибудь имбирный чай. Потом Крисания пила имбирный чай каждый вечер.