Malédiction

«Посети меня В одиночестве моём. Первый лист упал…»

***

Вы знали, что во Франции настолько маленькие улочки, что на них легко встретить свою любовь? Я тоже не знал. Да и это не правда, уж поверьте. «Франция — страна любви», — говорили они. Да кто эти «они»?! Наверняка счастливые люди с уже состоявшимися отношениями или только зарождающимися, прекрасными чувствами. На мой взгляд, философия этой страны такова: посмотришь любому прохожему в глаза и тебя сразу, без особой на то причины, заведут за угол. А там как повезёт, либо побьют, изнасилуют и оставят гнить у кирпичной стены, либо поставят стол, два стула, достанут свечи и наизусть прочитают вам Поля Верлена. Оправдываться не буду, но это я наверно в таком городе живу. Всё в нём заставляет чувствовать жутчайшую неприязнь. Вы тоже любите смотреть на людей и представлять их истории? Людей здесь и правда навалом. Рай для писателя или шизофреника. Или для писателя шизофреника. Мне, например, тоже нравится наблюдать за людьми. За их движениями рук, губ, глаз. И сегодня мне несказанно повезёт. Этим вечером мы должны идти в театр с моим близким приятелем. Ехать до него два часа. С половиной. Половину я прибавил, потому как буду останавливаться на перекур. Мне, как композитору, необходима пауза своих мыслей. Иначе я просто утону в безгранном потоке. — Выезжать уже надо, — на выдохе послышалось из коридора. Это Чимин, мы с ним перебрались во Францию ради учёбы, но у меня как-то дело с этим не срослось. Зато Чимин — лучший в своём деле, — Чем раньше — тем лучше. — Намёк понят, — я подкуриваю сигарету своей самой дорогой зажигалкой в арсенале. На зажигалке была изображена арфа с ангелом. Это, вроде как, на удачу. Дым легкой струйкой сочится сквозь губы и испаряется в воздухе. Хватит с меня размышлений, я тишины жажду. Для чего я еду в этот театр? А, точно, ради «самых незабываемых впечатлений», как говорил Пак. Интересно, сколько он отдал за билеты? Тысяч сорок, если не больше. После такой утраты снова пойдёт ставки ставить, как обычно проигрывая. Ни на чём не учится, но в то же время самый умный в своём потоке. Необычное явление. Чимин садиться на низко расположенный от пола подоконник и протягивает мне руку, ожидая зажигалку, дабы подкурить свою сигарету с ладаном. Дерьмо несусветное, но ему нравится. Говорит, что запах напоминает о собственном детстве. Видимо часто посещал церковь. Буквально спустя десять минут мы сидели в бежевом Porsche 911. Весь салон пропах женским парфюмом и похотью. Весьма противоречивое явление, учитывая тот факт, что похоть является грехом в мире католиков.

***

— На сколько вы здесь остановились? —у Чимина глаза лисьи. Он обладал хорошими навыками в психологическом управлении людьми. Мне точно стоит поучиться у него парочке трюков. — Я что-то слышала про две недели, но ты спроси у Во́рона, — аккуратные пальцы отбивают воображаемую мелодию на поверхности маленькой кожаной сумочки, — я не смогу сказать точно. У меня совсем незаметно дергается бровь при услышанном прозвище «Ворон». Звучит слишком гордо, да и что уж там, убого. Зачем брать псевдоним для работы актером, если тебя все равно знают только единицы? Мне совершенно не хочется разбираться в этой сфере. Находились мы в темной гримерке очередной знакомой Чимина. На вид они были не просто знакомыми, гарантирую. Да и присутствует во мне некое наитие, что билеты он достал как раз через неё. Хитрый лис. На стенах висели плакаты и фото с других перфомансов, зеркал в помещении было штук одиннадцать, если не больше. Возникало ощущение, что я нахожусь в фильме ужасов (и это, конечно же, не из-за этой девушки в костюме некого голубя-балерины). В помещении раздавался невесомый аромат тонких, женских сигарет и ванили. Казалось бы — адская смесь, но пахло весьма неплохо для преисподни. Да, обращать внимание на мелочи — иногда приятно. Даже не то, чтобы приятно, это просто является необходимостью такому, как я. Мелочи всегда были для меня чем-то бо́льшим, чем-то индивидуальным и главным. Именно из них в моём сознании создавалась цельная картина, в которую я постепенно добавлял новых красок. Запоминая различные образы, я всеми возможными способами стараюсь их воссоздать. Мир моими глазами — это не просто предметы, бездушные тела, деревья без листвы и прочее. Это как состояние вечного опьянения. Верно, именно так. Я не всегда умею контролировать свой поток мыслей и альтернативного виденья. Мне на постоянной основе хочется говорить, рассуждать, строить теории «почему именно так, а не иначе?», но единственное место, где я могу выговориться — это лист с нотами. То, что я пишу, будет громче любых слов, сказанных вслух. То будет Валери Жискара д’Эстена или пение Режин Креспен. На данном этапе жизни я дописал свою восьмую симфонию. И, я более чем уверен, что у Вас назревает вопрос: «успешный ли я композитор?». Достаточно для того, чтобы жить в небольшом городе Франции и скрываться от назойливой прессы. Однажды, испугавшись внезапных криков в мою сторону, я, не допив свой бурбон в одном заведеньице, просто убежал с места происшествия. В последствии про меня так и написали в одной из статей местной газеты: «…Ким Тэхён, композитор и поэт белого стиха, сбежал от интервьюера. К сожалению, нам так и не удалось взять у него интервью…». Пока эти двоя намёками раздевают друг-друга, я в очередной раз прохожусь по комнате взглядом, мысленно смахивая пыль и пепел со старых поверхностей. Делаю пару шагов, соразмерных тем, что Вы делаете в музеях, и, натыкаясь в одном из огромных зеркал на своё отражение, покрываюсь мурашками. То ли чересчур убито, то ли слишком наигранно — понять не могу. Понятное дело, ведь ехали мы три часа. Курить хотелось слишком сильно из-за въевшегося в кожаную обивку машины запаха парфюма. Разумеется, Вы всё правильно поняли про «слишком частые остановки». Когда-нибудь мои лёгкие перестанут функционировать, и я говорю Вам, это произойдёт намного раньше, чем моё сердце пробьёт последний удар. Хотя утверждать я не в силах. — Лу, нам пора. После недолгого скрипа двери раздаётся бархатный голос, приближающийся к самому большому зеркалу из всех стоящих. Мужчина поправляет чёрный шарф на своей шее и с ленивой лёгкостью переводит взгляд на меня, смотря сквозь отражение зеркала. Ещё ненаписанная девятая симфония незаметно начинает играть у меня в голове.

***

Tombe. France, Reims. 09.10.1966. Дорогой Чон, Я пишу тебе это письмо утопая в надежде на то, что твоя бабушка всё-таки передаст его тебе. Звучит по прежнему нелепо, не так ли? После твоего исчезновения я не понимаю «как» и «где» я существую. Вероятнее всего, где-то между ларьком и нашим местом. Я там частенько бываю. Хоть со столика облезла вся краска, а скамейки и вовсе убрали, я по прежнему жду тебя там. Какие-то дети недавно курили в этом самом месте, ну так я их и прогнал. Ты был абсолютно прав, когда говорил, что я старик для своих лет. Ничего совершенно не изменилось. Хотя знаешь, я вот что осознал: дни здесь текут совсем не так, как описывают в тех самых книгах, что ты мне так отчаянно пытался впихнуть в руки. Я в этом ещё давно убедился. Если в ближайшем магазинчике закончится виски, то моё время меня попросту сожрет. Бессмысленно писать о моём состоянии, ты и так всё в совершенстве понимаешь, я лишь напишу, что это всё по причине твоего отсутствия. Ты не подумай, я не пытаюсь тебя обвинить. Ты вообще ни в чём не виноват, да и никогда не был виноватым. Я вообще иногда думаю, что зря не сходил с тобой в тот день. Точнее я совру, если напишу «иногда». Всегда. Я думаю об этом постоянно. Я так виноват перед тобой. Перед собой ещё больше. Никогда не думал, что любовь сможет меня так сильно изогнуть, не давая пощады. Любовь. Любовь Любовь Любовь… Пробуя слово на вкус возникает вопрос: а она ли это? Как думаешь, была ли это любовь? Надеюсь, что ещё услышу твой ломанный французский. С любовью, Навечно твой, К.Т.