Malédiction

«Сон страшной темноты Жизнь охватил неспешно. Усните, все мечты. Усните, все надежды. Я забываю свет И боль, что были прежде В течение многих лет… Усните, все надежды. Жизнь колыбель рукой Качает, как родитель, Чтоб подарить покой. Потише. Не будите»

Tombe. France, Reims. 09.10.1966. Дорогой Чон, Я пишу тебе это письмо утопая в надежде на то, что твоя бабушка всё-таки передаст его тебе. Звучит по прежнему нелепо, не так ли? После твоего исчезновения я не понимаю «как» и «где» я существую. Вероятнее всего, где-то между ларьком и нашим местом. Я там частенько бываю. Хоть со столика облезла вся краска, а скамейки и вовсе убрали, я по прежнему жду тебя там. Какие-то дети недавно курили в этом самом месте, ну так я их и прогнал. Ты был абсолютно прав, когда говорил, что я старик для своих лет. Ничего совершенно не изменилось. Хотя знаешь, я вот что осознал: дни здесь текут совсем не так, как описывают в тех самых книгах, что ты мне так отчаянно пытался впихнуть в руки. Я в этом ещё давно убедился. Если в ближайшем магазинчике закончится виски, то моё время меня попросту сожрет. Бессмысленно писать о моём состоянии, ты и так всё в совершенстве понимаешь, я лишь напишу, что это всё по причине твоего отсутствия. Ты не подумай, я не пытаюсь тебя обвинить. Ты вообще ни в чём не виноват, да и никогда не был виноватым. Я вообще иногда думаю, что зря не сходил с тобой в тот день. Точнее я совру, если напишу «иногда». Всегда. Я думаю об этом постоянно. Я так виноват перед тобой. Перед собой ещё больше. Никогда не думал, что любовь сможет меня так сильно изогнуть, не давая пощады. Любовь. Любовь Любовь Любовь… Пробуя слово на вкус возникает вопрос: а она ли это? Как думаешь, была ли это любовь? Надеюсь, что ещё услышу твой ломанный французский. С любовью, Навечно твой, К.Т. Неразборчивый почерк, капли кофе на желтоватом, вырванном из тетради, листке уже приелись глазу. Сколько уже раз Тэхён перечитал это письмо, прокручивая в голове все моменты? Он потерялся в счёте. Руки трясутся, словно он оказался в первых секундах написания послания, но это уже не так сильно его волнует. Тэхён не помнит, как именно он вёл себя прежде. Он потерял сдержанность своих эмоций, потоков мыслей и адекватность ещё три года назад. «Тебе всё ещё кажется, что это шутка, Тэхён? Это так похоже на шутку?», — в голове, а на яву лишь потерянный взгляд и никаких ответов. Слова сливаются воедино и смысл самого письма теряется. Ким не понимает главного — с какой целью он это написал. Быть может, он надеется на то, что Ворон всё-таки прочтёт это, ответит и прилетит к нему сквозь всю Европу. Но стойте, это ведь не дешёвая кинокартина. Остаётся лишь, скрестив пальцы рук, молиться неизвестному. В любых его раздумьях присутствует окончание: это просто можно отпустить. Но также присутствует и продолжение: отпустить?

***

— Нет, стой! Я боюсь. Чонгук то и дело жмурил глаза и пытался не смотреть в бездну, которая, кстати, и на бездну то толком не походит. Обычная крыша одной из пятиэтажек Реймса, но вид с неё открывался изумительный. Пред двумя возлюбленными, где-то вдали, стелились поляны, леса и туманная бесконечность. Дома стояли так близко, что создавалось впечатление длинной дорожки, что как раз и вела их к дальним полям. — Высоты боишься? — Тэхён держал руку Чона и сжимал её так сильно, чтобы уж точно не отпустить. — Если отпустишь, я тебе врежу. — Я и не собирался, — у Кима улыбка лисья, но глаза счастливые. Что же ты творишь с ним, Ворон? Вечно куда-то торопящиеся люди не посвящают свой взор этим двум сумасшедшим. Они словно потерялись в ветрах, вовсе позабыв о существовании мира не на крышах домов. И их секунда превращается в бесконечность в этот самый момент. Время несущественно и отсутствует именно в эту бесконечность, когда у них нет другой жизни. Только настоящая и никакой альтернативы. — От судьбы никому не уйти. И никто не знает, когда она тебя настигнет. Какой вообще смысл вести торг со временем? И что такое, в сущности, длинная жизнь? Длинное прошлое, — Чонгук поворачивает голову к Киму и глаза у него блестят детским взором. Чон утыкается носом в его левое плечо, также держа Тэхёна за руку, но уже значительно слабее, — Наше будущее каждый раз длится только до следующего вздоха. Никто не знает, что будет потом, верно? На немой вопрос Ким легонько качает головой, якобы соглашаясь, и почти невесомо поглаживает свободной рукой Ворона по спине. Цитирование Ремарка никогда не было лишним в чоновском характере. Это было некой тайной, таящей в себе его истинные мысли. — Каждый из нас живет минутой. Всё, что ждет нас после этой минуты, это только надежды и иллюзии, — заканчивает чоновскую мысль Тэ и на несколько сантиметров отодвигается от него, чтобы взглянуть ещё раз в его глаза. — Думаешь то, что сейчас произойдёт, тоже иллюзия? — глаза Чона бегают по лицу напротив. Ищут, за что бы ухватиться. Останавливаются на глазах с песочным отливом, но больше похожими на янтарь под яркими осенними лучами. — А что может произойти?— та самая бесконечность, что называлась временем ранее, словно остановилась, прекратив своё расширение в пространстве. Чон отпускает руку Тэхёна, невесомо касаясь щеки напротив стоящего. Сердце отбивает годовую норму ударов за одну секунду, делая акцент на последнем, когда губы Ворона уже на его, Кима, находились. Поцелуй был подобен медленному вальсу, что танцевали раньше на балах незнакомцы друг с другом. Он был подобен тому поцелую, что называют прощальным. И Тэхёна так поражало, нет, покорило, что Чонгук только так и целовал его. Каждый поцелуй — прощание. Они стояли в полной тишине, слыша лишь отдалённые звуки проезжающих машин и гул разговоров людских.

***

И вновь завершение: нет, не отпущу. Сидеть весь день в облезлых четырёх стенах было бы плохой идеей. Квартира провоняла дымом сигарет и мужским одеколоном, что заставляло лишний раз задуматься о свежем воздухе. На полу валялись скомканные листки бумаги, вырванные из старого блокнота с надписью «мысли битника». У Тэхёна, безусловно, получилось бы хорошо совладеть с поэзией, но он может только гордиться своей любовью к Аллену Гинзбергу и Диане Ди Приме. На столе стояла кружка с потеками от кофе, которые въелись в белые стенки ёмкости, а рядом со столом — шкаф. Казалось бы, что может быть важного в каком-то там деревянном шкафу. Тэхён каких-то два года назад заказал его у самого дорогостоящего мастера во Франции, придав куда больший смысл предмету хранения вещей. Он попросил того, чтобы старичок выгравировал самым красивым шрифтом имя «Чонгук» и дату их знакомства. Про дату исчезновения от тоже не забыл. Он, скорее всего, уже забыл когда у него день рождение, ведь в памяти хранилось столько дат. Дата первой встречи. Дата встречи вне стен театра. Дата второй встречи вне стен театра и первого поцелуя. Дата первого свидания. Дата второго свидания. Дата третьего свидания. Дата четвёртого, пятого, шестого, седьмого, восьмого и девятого свидания, которое оказалось последним. Он помнит в красках тот день, но так хотел бы забыть глаза Чонгука, полные злости и слёз. И конечно же, дата исчезновения. Девятое свидание было подозрительным образом связано с исчезновением. И сколько бы Ким не думал о произошедшем, он никак не мог сопоставить пазл. Слишком много исходов, причин и вариантов. Как говорил Чимин: «bordel de merde — слишком мало для того, чтобы всё это описать». Тэхён с горечью мотает головой, отпивает из фарфоровой кружки остывший кофе и сворачивает листок пополам, запечатывая его в, ещё два года назад купленный, конверт. На конверте написан неразборчивым почерком адрес, имя отправителя и также получателя. Было бы проще приехать к Чонгуку лично, но если бы он знал, где он находится сейчас — он бы давно приехал. Письмо было адресовано его бабушке по папиной линии, которая жила в четырёх часах езды от чонгуковского дома. Чон как-то упоминал это в их разговоре. Композитору пришлось задействовать в поисках адреса старушки весь город, если уж не всю Францию. Спустя долгие четыре месяца он всё-таки раздобыл достоверный адрес и мог с уверенностью ехать туда. Только были бы на это силы. Исходя из всего этого Ким решил написать письмо. Письмо в пустоту, если говорить точно. Ведь, с вероятность в семьдесят процентов, его письмо так и останется непрочитанным. Ворон может вовсе и не в Европе сейчас, не у родной крови, и не с театральной труппой. Остаётся лишь, как и писалось ранее, скрестив пальцы рук, молиться неизвестному. Композитор поджигает фитиль длинной свечи. Дожидаясь первых слезинок воска, Ким капает им на конверт, дабы плотно его закрыть. Винтажные повадки передались ему от отца, как и эксклюзивная коллекция книг с любовью к музыке. Будучи юнцом, Тэхён часто наблюдал картину того, как любящая мать протирает старую отцовскую скрипку и рояль. Отец же даже в их сторону не смотрел, говоря лишь тихое и неуверенное: «когда-нибудь». Каждый раз, спрашивая о причине его отстранённости к трепетно любимой музыке — отец замолкал, грозно смотря на сына, а мать старалась перевести тему. И одним давним, дождливым вечером, миссис Ким рассказала крошечному Тэхёну один маленький секрет. «Наша страна присоединилась к войне в сентябре тридцать девятого года. У твоего отца не было выбора между музыкой и борьбой, поэтому только в свободные секунды он клавиши перебирал, смычком по струнам водил, но мысленно и с глазами закрытыми. Так мы с ним и познакомились. Я уж было подумала, что он ненормальный», — грустно улыбается, носом шмыгая, и поправляет одеяло любимого сына, —«В июне сорокового французы сдались и договорились с нацистской Германией о прекращении огня, но свободу и величие вернуть не было под силу. Ты об этом ещё узнаешь на уроках, но о главном книги умалчивают», — за словами последовали вздох и долгая пауза, —«О том, что не все в этой жизни будут услышанными, медвежонок. Помнишь рассказы отца про дядю Гюстава? Его уже давно нет с нами, к сожалению. И не стало Гюстава из-за клеветы чужой в его сторону, то бишь смертная казнь по причине коллаборационизма. Попробую объяснить... Люди врут без остановки, люди не слышат и не слушают друг друга из-за своего туманящего эго. И каждое их неправильно сказанное слово станет решающим. Твой отец не знал никого, кто владел бы музыкой лучше, чем Гюстав. Это же как раз его инструменты в гостиной стоят. Думаю, отец будет рад услышать как они вновь запоют». Инструменты еле-еле запели буквально спустя месяц, ибо медвежонок с заботой в глазах пошёл в музыкальную школу. И лишь спустя двадцать лет Ким Тэхён понял, что музыку в голове его отец проигрывал не от того, что любил играть на рояле и скрипке. Он ведь вообще не умел играть на музыкальных инструментах! Музыку в голове его отец проигрывал от того, что вспоминал любви своей звучание. И оставил инструменты он не лучшего друга, а вечного своего огня. Конверт падает с глухим звуком на пол, где стояла коричневая кожаная сумка. С таким же глухим звуком Ким встаёт со старого деревянного стула и расхаживает по комнате, ища всё необходимое для дня вне облезших стен квартиры. Под всем необходимым он подразумевает: сигареты, зажигалку с ангелом и арфой, которая, кстати, оказалась совсем не на удачу, «Вопль» Гинзберга, старые ноты, кожаный кошелёк и тот самый конверт. Взяв в руки эту бумажную надежду сердце композитора начинает с бешеной скоростью набирать темп. «Хоть бы прочёл», — отпечатывается на подкорке мозга и так и остаётся в голове до самого прихода к дому его старого приятеля. Тэхёну необходимо встретиться с Чимином, и рассказать о том, что он всё-таки осмелился. Ким привык долго ждать ответа Пака, стучась к нему в дверь. За три года не изменилось ничего, кроме душ. За дверью послышались неспешные шаги, поскрипывание паркета и такой привычный, протяжный, но негромкий мат. — Давно не виделись, — Ким не теряет ни минуты. Чимин стоит перед ним с одним полотенцем, повязанным вокруг бёдер, и сигаретой в зубах, — Я пройду? — Куда ты денешься, — устало пыхтит Пак и пропускает друга в квартиру. Квартира Чимина была намного лучше жилья Кима. Наверно это из-за того, что у Пака есть стабильный, выше среднего, заработок и отличная репутация. Не то, что у Тэхёна: бедный, недооценённый композитор с разбитым сердцем. Звучит забавно, но на самом деле, данное весьма печально. Стены в его квартире не потрескавшиеся, а вся мебель сделана исключительно под заказ и прямиком из Германии. В воздухе царила атмосфера любви и, так называемого, дома. Аура нежных чувств в ней появилась только с приходом молодого человека в жизнь Пака. Полтора года назад, по переезду в новую квартиру, он познакомился с миловидным бариста в кофейне, расположенной на первом этаже его дома. Пак никогда не задумывался об отношениях с мужчиной, но после тэхёновских чувств эта тема стала частым размышлением в его думе. Не то, чтобы он решил поэкспериментировать, ибо до этого парня у него уже был опыт в однополом сексе, и он, если говорить правду, не был разочарован. Даже больше сказать, он был воодушевлён. За месяц регулярных посещений кофейни, бариста начал делать Чимину скидку постоянного посетителя, а там уже и появились темы для рутинных разговоров. Начинались они сортами зёрен, а заканчивались местными газетными сплетнями. Четыре месяца детской влюбленности, пять конфетно-букетного периода, и вот — они уже как год живут вместе и души друг в друге не чают. Идеальная пара по мнению всего толерантного Реймса. — Юнги спит, постарайся не шуметь, — Пак босыми ногами идёт к кухне и садится на подоконник. Все действия были так привычны, что Тэхён осознал, как сильно тот скучал по такому уюту и домашним посиделкам, — Что за вид? — Ты о чём? — говорит отстранённо, словно он в небытие. Ким садится рядом и прислоняет висок к стеклу. Если бы на месте его друга оказался кто-то другой, он бы не стал тянуть время глупыми, никому ненужными вопросами. — Потрёпанный ты, вот о чём, — сонный взгляд Чимина направлен куда-то на кухонный стол, на котором стояла глиняная ваза, слепленная на одном из свиданий конфетно-букетного периода с недавно купленной на рынке лавандой. Владелец уютной квартиры подкуривает сигарету оставленной на низко расположенном от пола подоконнике зажигалкой и отдаёт её другу, дабы он свои собственные подкурил. Пак всё так же курил сигареты с ладаном, не изменяя принципам и вкусу. — Не хочешь выпить со мной чашечку? Равнодушный взгляд Пака сменяется напряжённым. Брови по привычному сходятся к переносице, а пальцы крепче стискивают тонкую сигарету. Прошло три года с тех пор, как композитор сказал ему ровно такую же фразу. После этих слов они не виделись полтора года, а более менее наладив контакт со внешним миром — Чимин выдохнул, подумав, что душевные терзания покинули Тэхёна, только вот последующие полтора года он водил Кима на приём к психотерапевту, и если и видел друга, то только по этому случаю. — Нет, — резко и немного агрессивно прилетело в ответ, — Ни капли. — В этот раз другая новость. Звуки тишины разбавляли проезжающие за окнами машины, велосипеды, крики детей и разговоры их родителей. Приоткрытое окно впускало в помещение свежий воздух, что пах недавно прошедшим дождём и свежей выпечкой с первого этажа, на котором находилась та самая кофейня. Глубокий вдох и выдох, больше похожие на обречение, послышались со стороны Чимина. Кажется, вспоминая события прошлых лет, ему не менее тяжело. — Дай мне пятнадцать минут, — еле слышно сказал Пак и покинул кухню, направляясь в ванную комнату. Через двадцать секунд из ванной комнаты донёсся звук включившегося душа, но звук капающей воды из кухонной раковины был слышен намного отчётливее. Взгляд Тэхёна был направлен в одну точку минуты три. Три минуты тишины мыслей, которые тянулись три часа для его глаз. Ким даже не заметил, как сморгнул накопившиеся слёзы и как на кухню зашёл заспанный Юнги. Мин Юнги — самый светлый человек в истории Реймса. В его глазах всегда найдётся опора и какое-то вселенское понимание. Он вызывал такую ассоциацию, словно всю земную боль собрали воедино и заставили проглотить этого солнечного человека. В глазах у него всегда были блики, будто он вот-вот заплачет. Юнги младше Чимина на четыре года, и в их отношениях это ощущается как никогда существенно. Мин всегда заносит ему кофе на работу, готовит перекусы и словесно старается разобраться со всеми, кто смеет плохо отзываться о компании Пака. Насчёт последнего они всё ещё частенько спорят, ибо «зачем взрослому мужчине защита?», но куда же без семейных разборок? — Доброе утро, Тэхён, — тот сонно потирает глаза и наливает в чайник воду, следом ставя его на плиту. В первом, что попало под руку после пробуждения, он смотрелся до одурения мягко и по-домашнему, словно его родина — эта квартира. — Добрый день, Юнги, — приходит в себя Ким и взгляд направлен уже не в пустоту. — Ты плачешь? — взволнованно интересуется Мин, вглядываясь в глаза напротив. В ответ следует короткий, отрицательный кивок и вытирание слёз тыльной стороной ладони. Недавно проснувшийся на это лишь еле слышно вздохнул и подал композитору стакан воды, стоящий на кухонном столе. Никаких лишних вопросов, лишь ментальная поддержка. Нужная, но не настолько необходимая в данный момент. Юнги продолжает заниматься своими делами ровно до того момента, как собранный Чимин выходит из ванной комнаты. Сладко чмокнув Мина в уголок губ, Пак мотнул головой в сторону выхода. — Скоро буду, — оповещает своего молодого человека Чимин и стремительно направляется к прихожей, — Я люблю тебя. — И я тебя люблю, — послышалось с кухни. Так непривычно слышать эти слова от своего друга, но на то время и существует. Время существенно и до неузнаваемости меняет кого-угодно и что-угодно. Два приятеля спустились по лестнице к парадной, а там уже и вышли в свет. В подъезде, в отличии от улицы, было немного прохладнее. В самом конце Французского лета очень трудно пребывать на улице. Это связано и с многочисленными туристами, жарой, насекомыми и высокой влажностью после дождя. Только вот в этот день подул северный ветер, оставляя за собой следы мурашек на коже. Садясь за излюбленный круглый столик на террасе и быстро делая их классический заказ — два латте, композитор мнётся на месте, не зная, с чего же всё-таки начать. — Итак, — Чимину было не менее страшно начинать диалог, особенно после того, как он услышал предложение трёхлетней давности. Графитовые столики всё ещё стояли снаружи кофейни, что означало, что лето ещё не прошло. За ними всё так же сидели подростки и ровесники двух приятелей, а по улицам всё так же ходили люди, то неспеша, то пытаясь успеть куда-то к назначенному времени, словно никаких долгих лет не прошло с их разговора. Отпивая глоток из фарфоровой кружки, Пак всё никак не мог избавиться от чертового чувства дежавю, что преследовало его от самой кухни. — Я осмелился, — секунда молчания сменяется другой, и медленно взгляд Чимина сменяется на заинтересованный, — Имею ввиду письмо. Рука Кима тянет из коричневой сумки конверт с парочкой других бумажек и аккуратно кладёт их на графитовый кофейный столик. Пак сухо берёт конверт в свои руки и начинает разглядывать его со всех сторон. Пальцем ведёт по капле воска, на которой стоял штампик с ангелом и арфой, и вопросительно, немного скованно, смотрит на Тэхёна. — Я прочту? — всего-то какое-то письмо, но смогло доставить столько переживаний приятелю Тэ. Получив положительный кивок в ответ на вопрос, Чимин принялся аккуратно доставать желтоватый листок бумаги из самого конверта. Пальцы предательски потели, боясь почувствовать всю боль, прожитую другом, сквозь чернила. Глаза бегали со строки на другую строку, визуально вспоминая каждый момент их времени, проведённого вместе. Он знает каждую секунду в деталях, а Тэхён помнит, словно это было вчера. Ким стараемся не засматриваться на эмоции своего приятеля, но переживание остаётся не незамеченным. Чимин потихоньку отпивает горячий латте, пытаясь скрыть всё то, что показывать не стоило бы. «…знаешь, я вот что осознал: дни здесь текут совсем не так, как описывают в тех самых книгах, что ты мне так отчаянно пытался впихнуть в руки. Я в этом ещё давно убедился. Если в ближайшем магазинчике закончится виски, то моё время меня попросту сожрет.…». — Тэхён, — фарфоровая кружка с тихим звоном ставится на блюдце, а сердце Чимина с треском бьётся об асфальт, — Ты думаешь, что он увидит? — Если не увидит, то услышит, — его глаза перемещаются со старых нот, на подобие письма, написанное сегодня утром, — Я допишу симфонию. «Девятую» остаётся несказанным.