Спаситель мира иль злой безумец,
Тонка граница между добром и злом.
J&H
Хуже физического насилия может быть лишь психологическое. А уж всё вместе — убийственная смесь. Правда, когда дело касается человека, которого ты знаешь, и который ведёт себя поистине безумно, не замечаешь ни боли, ни давления. Потому что мысли заняты другим.
Сжигая запястье под натиском цепких не рук, скорее лап, волоча за собой ноги, спотыкаясь на каждом шагу, гонимая порывом ветра от развевающегося плаща, я выступала в роли добровольной жертвы, которой пока что не вынесли приговор. Но которая уже считает минуты до скорой (или не очень) кончины. Потому что избавиться от клейма, оставленного Чумным доктором невозможно. Горящее предплечье тому подтверждение. А уж выжить после встречи с ним и вовсе кажется чем-то недостижимым. Это знал каждый. Это понимала и я.
Где-то вдали ночную тишину города нарушал вой сирен полицейских машин. Весь Петербург переполошился от нагрянувшего пожара, боя справедливости. Свалка Зильченко полыхала рыжим, поглощающим пламенем. Очищая пространство, выжигая землю, убирая за избалованным ребёнком коррупции грязь. Довольный ценой, заплаченной народным мстителем за все погубленные человеческие жизни, за причинённое неудобство природе, за потерявшуюся во временных воронках совесть, огонь взмывал ввысь, вознося хвалу небесам.
И лишь сам вершитель правосудия был недоволен, таща сзади ненужный груз, проклиная себя за слабину, мысленно уничтожая отродье Зильченко. Я чувствовала это в мучительном сцеплении пальцев, в тяжелой поступи, готовой раздавить каждого, кто встанет на пути, в хриплом дыхании, граничащим с истерическим смехом. Я чувствовала и гадала, почему всё ещё жива, почему покорно следую за ним, терпя невыносимую боль, применимую сразу ко всем состояниям. Но не находила ответов. Томимая ожиданием. Волнением. Пугаемая идущей по пятам смертью.
Петляющая дорога вывела прямо к башне. Слишком зловещей. Ехидной. Злорадной. Знак «Вместе» с вытянутыми двумя пальцами вверх победно возвышался над домами, снисходительно отбрасывая свечение на их крыши, ловя в ослепительные сети проезжающие рядом машины. Всё в этом было высокомерно. Совсем не под стать тихому создателю, предпочитающему собственное спокойствие славе. Как я думала раньше. Ведь тёмный силуэт, впихивающий меня в лифт, душный от накаляющейся атмосферы, тесный от натиска мужчины, просто кричал о том, что создаваемый образ может быть напускным. И если сам его носитель будет слепо верить себе. То тот, кто считает иначе, лишь отрицать, подпитываемый другими взглядами.
Наверняка он сам мучается не меньше меня, не понимая, почему спасает из огня, уводя в своё логово. Насильно делает свидетельницей его
злодеяний благодеяний. Клеймит руку четырьмя синеватыми кровоточащими полосками. И лишь с пренебрежением бросает на пол, словно надоевшую игрушку, вместо того, чтобы сжечь дотла.
— Что. Ты. Наделала? — жёстко, уничтожающе, выделяя каждое слово. На обычной тональности, будто светский разговор. Но с нотками всепоглощающей ярости. — Кто. Тебя. Попросил. Вмешиваться, — ни капли громкости, слишком обыденно, невероятно злобно. Лучше бы сорвался на крик. Ругался нецензурной бранью. Выплёскивал свои эмоции. А не приглушённо рычал, подобно разьярённому льву. Ещё чуть-чуть и разорвёт на кусочки.
Он знает, что крик это почти истерика. Знает и предотовращает всяческие порывы лишения самообладания. Он знает, что делает. Он всегда рассчетлив, холоден, жесток. У него есть цель, которой он следует. И ничто не помешает ему на пути её достижения. И для этого совсем не требуется кричать.
— Я не он.
Резкий рывок. Меня подняли на ноги. Череп птицы навис над головой, гипнтозируя своими стеклянными глазами, высасывая из тела душу.
— Пощады не будет.
Сильный толчок. Я отлетела к стене, затылком ударяясь об стену. Тупая боль прошлась по задней части головы и отозвалась эхом моей уснувшей травмы. Разогрев перед настоящей битвой. Где противник куда сильнее, куда больше имеющий превосходство.
Глухой стук чего-то тяжёлого. Маска упала с лица Чумного доктора. Так звучит топор палача. Так звучит похоронный марш. Живой мне отсюда не уйти. Только холодной, бледной, с застывшей эмоцией страха. Вперёд ногами. Впору предаваться панике. Бороться за выживание, спасаясь из капкана. Но я даже не смею шевельнуться.
А он стоит напротив. С усмешкой на губах. Наслаждаясь беспомощностью загнанной в тупик дичи. Он охотник. Повелитель судеб. Настоящий злодей в облике спасителя. Скрывающий за пушистой шёрсткой котёнка острые когти льва.
— Ты испортила мой план, а я сорву твой, — шепчет на ухо, прижимая к стене. Приподнимая подбородок и впиваясь пальцами в шею. Поворачивая голову на себя. Я смотрю в его пожелтевшие зрачки, задыхаясь от нехватки кислорода. Смотрю и не могу отвести взгляд.
Он манипулирует. Убивает. Не только физически, психологически. Давя на меня своей сущностью. Зная обо мне всё, прочитав как открытую книгу. С ним мне не нужно молчать про любовь. Прятаться. Избегать. Однако и жить мне с ним тоже не нужно. Не суждено.
Те же рыжие волосы. То же лицо. Но глаза другие, злые. Рот кривой, застывший в ухмылке. Выражение человека, получающего удовольствие от процесса. От моей беспомощности. От моей утекающей жизни.
Из груди вырывается хрип. Лёгкие сжимаются от уменьшающегося с каждой секундой количества воздуха. Горло ноет, болит, сгорает, терзаемое сжимающимся кольцом рук. Глаза наполняются слезами, потеряв веру, оставшись без сил. Крупные капли стекают по щекам, собираясь воедино у подбородка.
И вдруг что-то переключается. Разум полностью очищается. По всему телу разливается поток энергии. Открывается второе дыхание, при котором и удушение не страшно. Я вырываюсь из орудия пыток, отталкивая мучителя назад. Выставляю руки вперед, обозначая дистанцию. Из последних крупинок создаю видимость безопасности. Защищаю себя.
Он лишь смеётся. По-злодейски звонко. Думая о чём-то своём. Позволяя мышке поиграться с кошкой. Исход заранее известен. Как бы близка победа не казалась, в конце хищник всё равно получает свою добычу.
— Ты же не такой, — надрывно, хрипло. Будто только научилась разговаривать. — Серёжа, — добавляю. Взываю к благоразумию. Не теряя надежду на луч света, пробивающийся сквозь тьму.
— Плохо усвоила урок, — недовольное замечание разбило все вдребезги, раз и навсегда отрезая пути к отступлению.
Сильные руки вновь припирают к несчастной стене, пальцы надавливают на шею, намного яростнее, намного усерднее. Наказывая за проступок. Желая поскорее разделаться с проблемой.
Сознание балансирует на грани. Цепляется за жизнь, вслушиваясь в стук сердца, единственно отчаянно работающее в предсмертный момент. Перед тем, как остановиться навечно.
— Пожалуйста… Остановись, — всё, на что меня хватает. Жалкое, писклявое, трусливое, бесполезное.
Он должен услышать. Как тогда, на свалке. Если бы он не услышал, он не отпустил бы сына и жену Зильченко. Нужно лишь достучаться. Обратиться к нему.
— Пож-ж-жалуйста, — трачу бесценный остаток воздуха на мольбу. Обращаюсь ко всем силам, чтобы он откликнулся. Ещё немного и я рухну хладным трупом вниз.
Попытка достучаться до благоразумия терпит крах. Кажется, он лишь сильнее сжимает опухшее горло в фиолетовых пятнах. Его забавляет моя беспомощность. И он не желает отступать. Забирая жизнь. Своими собственными руками. Чувствуя, как ослабевает жилка на шее. Как обмякает тело, бессильно сползая на пол. Взгляд расфукисируется, покрываясь пеленой.
— Сергей, к Вам курьер.
Монотонный голос срывает преступление. Подобие моей юности спасает меня от неминуемой гибели. Так вовремя. Так нужно. Ещё пару мгновений и я бы навсегда осталась мёртвой куклой. Лишь цифровым изображением на экране компьютеров и смартфонов.
Долгожданная свобода окутывает меня с ног до головы, заставляя осесть на пол. Вдыхая воздух полным ртом, я захлебываюсь теперь уже от его переизбытка. Не могу надышаться. Снова почуствовать вкус жизни. Мне дали шанс. Судьба благоволит мне. Это нужно использовать.
Обхватываю руками голову. Раскачиваюсь из стороны в сторону. Слёз не остановить. Льются подобно дождю во время грозы, вымывая дороги, забирая с собой тяжесть летнего зноя и освобождая меня от груза произошедшего. А мысли путаются, закручивают ниточки в подсознании. Понять, принять, простить.
Простить. Так ли это просто? Сердце болит, защемило в груди. Это не переосмыслить. Это не понять. Не сейчас.
Он ушёл. Оставил живую улику. Не завершил дело до конца. Может, милосердие всё же просочилось в его душу. Или заказ был столь важным, что не терпел ожидания. В любом случае нужно было исчезнуть. Испариться. Будто и не было меня вовсе.
Если я это сделаю, то спасусь. Избегу наказания. Непредсказуемое поведение Разумовского. Не рискну делать ставки на его появление. Несведущее в содеянном. Или желающее всё закончить.
Стоит лишь выбраться отсюда. Добраться до выхода. Пару шагов, пару движений. Немного манипуляций и жёлтые фонари вкупе с голубоватой подсветкой осветят моё лицо.
Встаю. На негнущихся ногах двигаюсь к двери. Стеклянные окна отражают комнату, показывая меня. Заплаканную, разбитую, с красными от слёз глазами и чёрными от туши пятнами на щеках. Совершенно безобразную. На фоне башни с высоты птичьего полёта спит город в ночных огнях, убаюканный тихим колыханием Невы. И только полосочка дыма, тянущаяся откуда-то с запада, отравляет пейзаж, неумелым мазком портя картину. Безмолвная тьма, тронутая дымкой со стороны компаса, разражается воем. На улицах становится неспокойно.
— Марго?
Дрожащий, удивлённый оклик. Прежние нервные нотки в голосе. Родной человек. Любимый. Привычный облик Серёжи. Того Серёжи, что случайно толкнул меня на форуме.
Оборачиваюсь, в страхе, что могла ошибиться. Жмурю глаза, оттягивая момент истины. Как пластырь срывают с мозоли, чтобы быстрее превозмочь боль, распахиваю ресницы. Он смотрит с недоумением на лице. Подходит ближе. Окидывает взглядом с головы до ног. Ещё бы. В каком виде я сейчас нахожусь. Абсолютно уничтожающим своей просящейся жалостью.
Кидаюсь к нему, ища утешение. Зарываюсь носом в белую рубашку, вдыхая аромат ещё саднящими лёгкими. Обхватываю плечи, прижимая к себе, как единственного выжившего в этом безумном мире. Он так быстро переоделся. Так быстро переключился. Будто и не было никакого Чумного доктора. Костюма с огнемётами. Желание меня убить. Этого не было сейчас. Это просто сумасшествие.
Беззвучный плач вырывается изнутри, заставляя всё тело содрогаться. Вот он. Настоящий. С голубыми мальчишескими глазами. С огненной гривой волос. Такой невинный. Не смеющий причинить кому-то боль. Не носящий роковой костюм.
— Это Олег? — вопрос застает врасплох. Он всё понимает. Но только не так, как всё является на самом деле. Так, как нужно ему самому. Ему второму. Тому, кто прячется глубоко внутри и творит страшные вещи.
— Да, — принимаю правила игры. Знаю, что это успокоит Чумного доктора. И даже порадует его. Но проклинаю втихаря. За ложь не во благо. В спасение собственной жизни.
— Что случилось? — шепчет на ухо, интересуется ситуацией. А сам боится. Услышать страшный ответ. Тихо дрожит.
— Я встретила его здесь после очередного убийства. Мы немного повздорили, — первое, что пришло в голову, выпалила я. В попытке создать подходящую легенду. Да хоть какую-нибудь. Ведь удовлетворить Альтер-эго не так уж просто. Или просто, если держать язык за зубами.
Разумовский вздрогнул, приотпустив меня, и приподнял подбородок, всматриваясь в проступающие гематомы на шее. Я дернулась, отступила назад. Быстро прикрыла воротником кофты увечья, чтобы скрыть от посторонних глаз. Какое счастье, что я надела именно эту одежду.
Однако его недовольная эмоция, отобразившаяся в нахмуренном лбе, поджимающихся губах и согнутой ладони в кулаке красноречивее всяких слов говорила о том, что он заметил. Просто не мог не заметить. И было в этом выражении чувство отвращения. К единственному близкому другу. К себе самому.
— Я поговорю с ним, — как факт, вываливая холодный снег на голову. Забрасывая за шиворот кусочки льда. Не терпя возражений.
— Не нужно. Он прав, — сильно рискую, уповая, что меня послушают. — Я не должна вмешиваться, — отрезаю я. Будто конечность, подлежащую ампутации. Лишний палец на руке в следствии мутации.
— Он не имел права так поступать! — вспыхивает, как спичка, Сергей, расплёскивая эмоции по всей комнате. Уровень его раздражения значительно поднимается. Ещё немного и шкала допустимых значений треснет. И истерика возьмёт над ним вверх.
Точка невозврата в действии. Погибель нас двоих. Мёртвые души пытаются занять место живых. Ужасная затея для заблуждающихся разумов.
— Всё хорошо, — я безнадежна. Меня не должно здесь быть. Я не должна с ним говорить. Ничего
не хорошо. — Мне пора, — правильный конец диалога. Давно нужно отсюда уходить.
И я делаю шаг. Оставляя за спиной обитель Разумовского, который непременно через пару минут превратится в дуэльный клуб. Где
близкий друг две личности будут спорить с собой, терзаемые одним конфликтом, но разными взглядами. Этого не изменить. Ни мне, ни кому-либо другому. Лишь допустить. И я позволяю случиться необратимому. Главной фигурой которого сама являюсь.
А впереди мир. Огромный, находящий место для любого человека. Принимающий в свои объятия нуждающихся. Успокаивающий запутавшихся. Я одна из точек на карте. Окрасившийся в серый цвет. Я одна из звёзд Вселенной, погасших слишком рано. Я будто уже и не я. Но…
Ночная прохлада ловит в объятья, сдувая волосы, щекоча истерзанное горло. Лаская душевные и физические раны. Сожалея о их наличии.
И вот теперь, кажется, планета ожила. Земля закрутилась с новой силой, вращаясь вокруг солнца. Пропуская сквозь озоновые слои лучи света. И вместе с ними возрождая надежду на жизнь. Даря желание бороться дальше. Начиная неравный бой с судьбой.
