Розы

      Каваки хрипло смеётся, согнувшись пополам, закрывая рукой рот. Нельзя, чтобы хоть кто-то что-то услышал. Однако, господи, как же это больно. В горле жжёт, а в груди болит, будто внутри кто-то сидит и хочет выбраться. Хотя почему «как»? Чёртовы цветы действительно живут в его груди и жаждут вырваться наружу. Разросшиеся, накормленные его кровью и болью, напившиеся слезами и криками.       Он считает себя конченным психопатом. Держит под подушкой её фотографию и смотрит — самоубийство? Абсолютно. Смотреть на неё всегда больно: сначала из-за злости, обиды и зависти, потом из-за неизвестного чувства внутри, а затем от того, что не может коснуться идиотских черных волос. Однако в последние годы жизни боль усилилась — обрела форму, и тянущее чувство внутри, граничащее с тошнотой и всемирно известными бабочками обрело соратника.       Внутри него растет смерть, прекрасная в эстетичном понимании, но настолько ужасная, потому что с цветами он выблевывает куски легких.        Он не может дышать. Задыхается. Хочет своими собственными ногтями разодрать грудь до самых истерзанных легких и вырвать с корнем эти ненавистные розы.       Он правда ненавидит их. Он ненавидит себя за то что он оказался слаб. За то что он поддался этому мерзкому чувству.       Это ужасно глупо. Но глупее всего, что именно розы ассоциируются с ней. Он часто слышал, что Учихи не знали пощады во всех своих проявлениях. Что-то темное когда-то таилось в их укромных горных поселениях, в чакре, не ведающей границ, в кроваво-алых взглядах. Так почему именно Учиха?       В глубине души он знал, что заслуживает этого. В той самой крохотной части, куда гниль, воспитанная Джигеном, не пробралась. В той самой крохотной части, что заставляла эти цветы расти.        Видимо, это злая шутка Богов — любить её.       Черные волосы переливаются на солнце. Алый шаринган смотрит на него, а на лице цветет улыбка победителя. Он проиграл ей в тот день. Как оказалось, проиграл навсегда, не имея шанса отыграться.       Это было так давно, но снится до сих пор.       Он в своей жизни никогда ни в кого не влюблялся. Ему влюбляться было не нужно и абсолютно бесполезно: привязанность приносила только лишние хлопоты.       После того как он попал в Коноху правило «Не влюбляться!» он менять не собирался. Ему нравились безраздельное внимание девушек, несмотря на всю его натуру, быть недоступным и от этого ещё более желанным.       Появление кого-то вроде Сарады будоражит кровь и заставляет войти в кураж: как много времени понадобится для того, чтобы услышать из уст девушки признание?       Прямое предложение не сработало, так что пришлось идти по обходному пути, медленно выстраивая отношения, постепенно узнавая её вкусы, предпочтения, интересы.       Ему удается узнать, что Учиха любит читать, и он просит посоветовать ему что-нибудь, хотя сам любителем чтения не является. Она соглашается и даже сама даёт ему несколько книг. Они пахнут девушкой, и Каваки, неожиданно для себя, с удовольствием их читает.       Потом почему-то становится трудно дышать. Он начинает кашлять и задыхаться.       Каваки с удивлением узнаёт, что Сарада хорошо готовит: она действительно однажды решает угостить его своим фирменным блюдом. За тем, как Учиха готовит, наблюдать увлекательно: её действия отточены до совершенства. Каваки наблюдает за чужими руками, как загипнотизированный.       Дышать и не кашлять становится все труднее.       Однажды Каваки сталкивается с ней в поединке. Её движения грациозны, а жесты и мимика утонченные. Он замирает, когда попадает под действие шарингана. Тонет в ярко-красных глазах, попадая под действие гендзюцу. Шаринган поразителен. Он никогда бы не признался вслух, но про себя был готов повторять это сколько угодно.       У Каваки внутри распускается прекраснейший из всех цветов — и вместе с этим самый страшный.       Он не может нормально ни есть, ни пить: от запахов воротит, а от мысли съесть хоть кусочек тошнить тянет. От любви нет бабочек в животе, лишь красные розы не метафорично растущие в нем.       Яркие бутоны разрывают гортань, растут через его ребра. Каваки кашляет кровью на ковер своей комнаты. Хочется самостоятельно вскрыть себе грудину и вырвать цветы из своих лёгких и сердца, это кажется омерзительным. — Херово, — шепчет он сам себе, — очень херово.        Вот цена смерти от любви, не героической, с подвигами и громкими словами, всеобщим уважением и повсеместной скорбью, а тихой, мучительной смерти в луже блевотины с примесью цветочного аромата, с хрипами и стекающей по подбородку кровавой слюной. Это невыносимо больно.       Каваки делает последний выдох, когда розы прорастают из его груди.