«Вам нужно просто поговорить».

      Шаги. Шаги, которые раздаются с самого входа в пещеру. Шаги, которые ненароком ударяют ржавые рельсы. Шаги, которые так легко узнать. Наступают, сильнее. Шлатт и не успел обернуться, занятый просмотром своих предметов в сундуках. Да, он, конечно, слышал приближающегося человека, но он прекрасно понимал, кто пришёл, поэтому продолжал рассматривать протеиновые баночки вперемешку с алмазами. Близко. За спиной. С ожиданием остановились. Джей вздохнул и закрыл сундук, набирая в лёгкие воздух:       — Привет, тыков- Он оборвался, ощутив на своей груди чьи-то руки, а на спине чьё-то тепло.       — Шлатт, — звучало максимально просто, но серьёзно и твёрдо. Мужчина вздрогнул и сразу же вырвался из объятий, поворачиваясь. Надо было вести себя как всегда. Такой расклад событий чересчур неожиданный. «Я, конечно, не против, но что на него нашло?» — подумал он, опуская голову, чтобы увидеть понурого Квакити. «Я что-то сделал не так?.. Да нет вроде. С чего же он… Такой?» — подняв плечи, призрак вновь начал:       — Да, моя- Его снова прервали, Кью уткнулся лицом в ключицу Джея, пока его руки проскользили вдоль талии. «Что я сделал не так?! Меня это уже беспокоит… Я… Я… Я давно не… Мне не было так… Хорошо?» — он чувствовал, как чужие пальцы сжимают его сильнее, словно боясь упустить. Мужчина огляделся по сторонам. Квакити пришёл в чёрном плаще, его шапка, казалось, немного слезла назад, тело слегка тряслось. Шлатт думал, что как обычно парнишка придёт к нему, они пошутят, Кью пошлёт его, но раз в неделю будет так же навещать, отчитываясь о пытках Дрима. Да, в этот раз он задержался на пару дней, но это ли было причиной, по которой… Сегодня он такой тактильный? Раньше неподпускавший к себе, грубый и невоспринимающий ни подкаты, ни шутки, сейчас он так близко стоит и… Обнимает?.. Джей аккуратно положил свои руки на плечи Кью, пытаясь не спугнуть. Он каждую секунду вслушивался в тишину, ведь Квакити рано или поздно должен был бы заговорить, но он слышал что угодно кроме этого: как падает вода на сырой пол в дальнем углу или как где-то далеко шипят летучие мыши. И вроде бы это было нормально, но так странно. С самого начала, как Шлатт очнулся призраком, они даже не говорили по душам, чего уж прикосновения. Джей, конечно, подкатывал к нему, говорил, что скучал по нему и его заднице, но Кью либо закатывал глаза, либо злобно впивался ими в его лоб, прежде чем отвести взгляд. И, возможно, мужчина хотел бы вновь иметь возможность говорить с парнем, но… Когда он вёл себя, по его мнению, «как обычно», Квакити не давал какой-то положительной реакции. Расплывчатые воспоминания давали мало информации, Джей плохо помнил, что парень хоть когда-то его оставлял. Каждый раз, когда он задумывался о них, что с ними теперь, его сердце буквально разрывалось на части. Он решил для себя, что они просто поссорились, что проскальзывало между ними порой. Так было легче. Знать, что Кью просто обиделся на него, но скоро остынет и вернётся. Шлатт жил этим. Для него это стало даже некой мечтой, предвкушением, что когда Квакити воскресит его, они вновь будут вместе, уедут жить в новую страну парня, Лас Невадас, и… Всё будет как в тех мгновениях, которые не успели исчезнуть из памяти призрака. Счастливо. И пусть надежда теряла свою силу с каждым холодным взглядом парня, отталкиванием, замечанием, с каждой презренной насмешкой, надежда всё равно умирает последней. Да даже смерть этой чёртовой надежды не остановила бы уже мёртвого Шлатта.       — Всё хорошо? — голос призрака дрогнул. Квакити кивнул, но всё же не отошёл назад. Вообще поразительно, что Шлатт сумел сказать что-то такое… Он бы просто засмеялся над секундной слабостью Кью, он бы отвёл его от себя, но он не сделал этого. Может, это всё та самая надежда где-то глубоко в его душе? Джей крепче сжал парня, чувствуя, как под тонким плащом дрожат крылышки. Да, его маленькие чудесные крылья со светло-жёлтым оперением. Оно было таким чувствительным. Шлатт вновь мыслями вернулся в те времена, когда они были вместе. Когда Квакити доверял ему настолько, что мог повернуться спиной, обнажив свои крылья. Иногда он сидел на полу без топа и читал книги, которые пылились на полке Джея месяцами. Откидывал голову, зевал, оголяя клыки, продолжал читать. Он чесал заднюю сторону шеи, которую покалывали кончики чёрных волос. Тогда, они ещё кололись. Сейчас мирными вьющимися локонами ложатся вдоль шеи, хоть части и скрывается под шапкой. Той же шапкой. Как и в те времена. Шлатт мог бы просто закрыть глаза и представить эту столь обыденную картинку, как он считал: подойти к Квакити, лечь возле, и, отодвинув в сторону волосы, поцеловать его в шейку. Один раз, два, вверх к затылку. И Кью бы просто безшумно улыбнулся и продолжил читать. Или же он бы смущённо усмехнулся, повернулся к своему супругу и радостно поцеловал его бровь. Или подбородок. Или нос. Он любил целовать его в нос. Любил ли? Шлатт сглотнул. Любил ли? Ну, он часто целовал его, наверное, любил. А это показатель ли? В чём расценивается любовь? В поцелуях, в сексе, в тёплых словах и комплиментах? Они слишком много ссорились, слишком много плохих слов наговорили друг другу, даже если после этого сходились. Но им же было хорошо! Это и показатель? Показатель их отношений, их любви. Джей опустил голову вниз, заметно помрачнев. Эти мысли преследовали его в последнее время, когда он оставался рядом с Квакити. И он пытался отшутиться, шутить, делать и говорить всякую ерунду. Лишь бы эти глупые мысли не приходили. И их не было обычно! В этом-то и была ирония! Шлатт чувствовал только рядом с ним. И зачастую это была боль, которую он старался скрыть, спрятать в недрах души. Какая разница, если они сильно повздорили? Они всегда потом оставались вместе. Они всегда сливались воедино. Даже если «воедино» распадалось, то оно восстанавливалось со временем. И сейчас будет так же. Верно. Призрак сам не заметил, как усилил хватку на парне. Он не хотел больше отпускать. Может, это и есть то возвращение, которого он ждал? Может, это и есть день, которого он вожделел? Если это так, то зачем отпускать?       — Шлатт, — вдруг сказал Квакити, от чего мужчина на секунду опомнился и вздрогнул. Голос парнишки звучал хрупким, грустным, но и непоколебимым. — Шлатт, ты можешь ответить на один мой вопрос?       — Да… — Джей расслабился, услышав голос Кью. Ему даже не хотелось шутить, какой-то серьёзный настрой создался. — Да, конечно.       — Ты хочешь быть живым? Нет, не так. Ты сильно хочешь быть живым? Воскреснуть? — он говорил это внятно, хоть его лицо всё ещё продолжало находиться на чужой груди.       — Да, иначе бы я не просил себя воскресить, — Шлатту захотелось глупо хихикнуть и погладить Квакити по крыльям. Он поборол этот порыв нежности. Почти что.       — Но почему? Зачем тебе это надо? Брюнет слегка откинул голову, показывая свои печальные глаза. Губы поджаты, ждут ответа. Сердце опять рвётся при виде его… Его нового образа. Теперь длинные волосы скрывали его левый глаз. Повреждённый левый глаз с ужасным шрамом по диагонали от начала губ до самой брови. Джей не спрашивал, откуда у него эта отметина, сам не зная почему. Возможно, он не хотел раньше времени их воссоединения наваливаться с этими вопросами? Да, если так думать, то Шлатт прекрасно понимал, что Квакити принадлежит только ему, что он обязан знать подробности его жизни, но в минуты ссоры лучше не выставлять это напоказ, иначе парень обидится сильнее. Теперь губы обсохли. Они и так обычно сжимались в одну плотную линию, стоило их владельцу встретиться с призраком, так ещё и стали такими сухими. Мужчина сразу же вспомнил о том, какими они были раньше. Розовые, всё же тонкие, но… Как сказать? Безумно свежие. Так и хотелось бы поцеловать. Нельзя думать о таком. По крайней мере сейчас — нельзя. Мужчина нахмурился. Эти ужасные мысли вместе с противными воспоминаниями. И сейчас, когда он начал задумываться над ответом на вопрос… Жизнь, да? А как он жил? Казалось, что ничего не изменилось, это понятно. Но… Если говорить о его жизни… Какая-то странная боль заполнила грудь. Не так, как обычно, это была не та обширная боль в сердце, а… Точечная. От неё тошнило, она приносила какие-то новые воспоминания… Или же… Воспоминания приносили эту необычную боль? Больно. Дыхание перехватило, живот завертелся, как и голова. Он сильнее сжал Квакити, будто бы это решило его проблему. Ведь с ним всегда было хорошо. С ним было спокойно. А в моменты ссор… Снова больно. Эта боль бесила. «Я и так много сделал, чтобы не чувствовать это дерьмо, — он старался выровнять дыхание. — Я днями занимался, и чего добился? Для чего я это делал?! Чтобы снова ощущать боль в своей ебучей груди? Чтобы вновь ощущать себя так слабо? Что… Что не так?! Что не так теперь?..» Парень же в ожидании глядел в прозрачные глаза Шлатта. Как два мутных стёклышка. Даже нельзя заметить, что на них образовалась плёнка таких же хрустально чистых слёз. Джей понял, что Квакити ждёт его, поэтому мгновенно пришёл в себя, хоть и не полностью, расправив плечи.       — Ну… — призрак постарался звучать уверенно. — Для власти, сучек и унижений. Как и раньше.       — И почему ты не можешь делать это сейчас? — Кью видимо расстроился, подняв одну бровь.       — Ты же знаешь, тыковка, — он усмехнулся, оскалив белоснежные зубы. — Я заперт здесь, чувствителен к солнцу, все дела…       — То есть ты хочешь воскреснуть, чтобы опять вернуться к власти? Думаешь, что сейчас сможешь захватить престол? — Квакити расцепил руки с талии призрака, теряя хватку. Его лицо похолодело.       — Да! — Шлатт думал, что ему надо говорить смелее, чтобы Кью ему поверил. — Да, я… Я снова буду владеть своими землями, снова буду заниматься… Всякими президентскими штуками, ну, ты понимаешь.       — Понятно, — Кью вновь приложил голову к груди Шлатта, опуская руки и пряча их под плащом. — Ты знаешь, что ничего больше нет? Нечем властвовать… Некем руководить… Ты не знаешь, м? Неудивительно. Будто ты когда-то интересовался их жизнями. Да чьей угодно жизнью. Ты думаешь лишь о власти, лишь об унижениях, не заботясь ни о чём больше, ни о ком больше, даже теперь, когда у тебя остался только я, тебе всё ещё плевать на м… — он прервался, сильнее упираясь лбом в призрака. — Извини, мысли вслух. Ты же ждёшь, чтобы я сказал о Дриме, верно? Ну, ничего нового не произошло, прогресса не намечается. На этом всё. Я… Я пойду, — он наконец поднял голову, не смотря в глаза мужчины. — Глупо было предполагать, что ты скажешь мне что-то дельное. Но Шлатт не отпускал. Его ногти вцепились в руки Квакити, не позволяя отойти. На секунду его лицо казалось таким обеспокоенным, полным яростной тревоги, но оно сменилось при холодном блеклом взгляде Кью в ответ. Парень показывал всем своим видом, что говорить больше не намерен. Он устал от него. Он готов уйти. Если он уйдёт, то не вернётся. Может и вернётся, но нет смысла надеяться на такое маловероятное событие. Это убивало Шлатта. Да, уже мёртвого Шлатта. И в этот момент он осознал, насколько сильно он сам не готов был отпускать. Боль в груди разрослась по телу, заставляя ноги трястись. Почему… Это так больно? Почему так больно двигаться? Почему так больно существовать? Почему так больно дышать и думать? Он вспомнил. Точнее, почти вспомнил. Ссора. Предательство. Не причина, только исход. Квакити подарил ему одну смерть. В порыве эмоций. Это было ужасно. После этого всё снова в тумане, но этот туман немного другой. Полутьма, украшенная лишь вязкой паутиной, пустыми бутылками алкоголя, едким одиночеством вместе с самоотчуждением. И эта улыбка. Улыбка на маске, которая пообещала завершить его страдания, взамен на одну книгу. Книгу воскрешения. Сколько бы не сластил и не юлил тот зелёный хмырь, они оба прекрасно знали: Шлатт не выживет. Наверняка улыбчивый засранец мечтал об этом: Джея убили все те, кто раньше был с ним. Да, этого тот и желал. Они все желали. Они все желали ему смерти. И Томми. И Вилбур. И Фанди. И тот зелёный блоб, с которым они заключили сделку. И… Его любимый Квакити. Он тоже. Но даже так. Эта обида от обмана его доверия осталась там, где-то в каплях алкашки, в сырой земле могилы и в последних слезах. Он всегда предпочитал держать чувства в себе, слёзы тому не исключение. Это очень утомительно: осознавать, что, вот, тебя предали, а скоро и вовсе убьют. Осталось всего ничего: неделя, день, час. Он вспомнил свою заключительную смерть. Все обернулись против. «Мы могли бы руководить страной, но ты облажался», — Квакити сложил руки на груди. Эти слова въелись в его мозг. Он облажался. Больше ничего не вернуть. Ладно, будь, это обычная ссора, обычное несогласие, после которого бы всё вернулось на круги своя. Но нет. Нет, уже нет. С тем презренным оскалом Кью всё стало хуже. В глазах помутнело, сердце, которое и так раньше подводило, теперь нещадно жгло его изнутри. Грудь сжималась сильнее, заставляя дышать глубже, но чаще. Его будто сжали, сжали всё тело, выкинули куда-то, забыли о нём. И он бы засмеялся, приняв смерть с неизменной властолюбивой улыбкой, но нет. Ему стало страшно. Так страшно, как только может быть. Во рту пересохло, по лбу стекал липкий пот, мысли хаотично бросались между собой. Он хотел отстоять своё. …Но у него уже не было чего-то «своего». Он не хотел умирать. …Но он чувствовал вкус своей волглой смерти. Он хотел показать им, что силён. …Но он не смог бы, когда силы так явно его покидали. Он хотел любить. …Но его способы любви никому не понравились. Он хотел быть любимым. Разве это много для одного желания в жизни? …Разве это может быть осуществлено сейчас? После всего, что было. После всего, что он сделал. «Ты ужасен, Шлатт, — сказал он сам себе, пока глаза непроизвольно слезились. — Сколько раз у тебя был шанс всё исправить? Когда ты ещё был жив. И что ты сделал? Предпочёл умереть? Избежать проблемы таким гениальном образом?» Эта фантомная боль в груди возвращается. Она сламывала его. Если в душе у него имелось хоть какое-то представление себя и своих действий в виде зеркала, то оно раскалывалось. Нежелание признавать своё поражение задребезжало. «И что ты делаешь сейчас? — продолжал единственный ясный голос в голове. — Ты просто стоишь перед ним и не можешь отпустить. И что теперь?.. Он-то готов отпустить. Он может это сделать. А ты нет. Ты глупец. Ты до сих пор желаешь помириться, нарушить молчание, заговорить. Но почему ж ты сразу не сделал это? Обида. Ну, обида обидой, взрослые люди так не поступают, они не замалчиваются, говорят. Ты же понимаешь… Так нельзя. Надо либо тоже отпустить, либо… Либо попытаться исправить. И мне хотелось бы попробовать наладить это дерьмо». Мужчина встрепенулся. «Пожалуйста, пусть оно сработает. Я… Я хочу изменить это. Я… Попытаюсь. В любом случае… Когда я вспомнил это… Легче уже не станет. И не будет, если я не предприму что-то». Кью хмуро наблюдал, как колеблется призрак, уже открыл рот, чтобы высказаться, но… Шлатт наклонился сильнее, прильнув головой вдоль плеч Квакити. Он прижал его талию к себе одной рукой, а второй поддержал затылок, направляя его к своему предплечью.       — Я… Я… — Шлатт проглотил ком в горле, его голос дрожал, почти сливаясь со слезами. — Я скучал по… Ощущению тепла на себе. Я скучал по… Запаху кофе, по утреннему холоду. По воздуху, который я мог бы вдохнуть полной грудью. Я скучал по уюту в кровати, скучал по бумагам в нашем кабинете, как бы это странно не звучало. Я… Я хочу опять… Вернуться туда. Быть живым для этого…       — А по мне? — брюнет не сопротивлялся, но осторожливо шептал, будто не зная, что ему сделать. — Ты… Скучал по мне? Квакити звучит так… Так отчаянно. И… С надеждой. Это так странно. Шлатт поднял руки и сильнее сдавил руками спину парня, словно не осознавая этого, он стал вдыхать аромат Кью, находясь подле его шеи. Нетронутая, нежная, такая вкусная на запах. Внутри проснулся дьявол, желающий испортить это, но некий ангел, который пробудился лишь недавно в связи с последними мыслями, остановил подобные действия. Прежде чем сломать что-то подобное — надо это починить.       — Да… Я скучал, — он так хотел, чтобы Кью обнял его в ответ, ведь прямо сейчас он прислонялся всей его закрытой душой к нему. — Я очень скучал по тебе. По нашим утренним прогулкам, свиданиям в ресторанах, по нашей тёплой постельке, по твоему запаху, по твоей любви… Я скучал по нам, Квакити. Я… Я не знаю, как описать то, что я сейчас испытываю. Мужчина давил на него всем телом. Слова лились потоком необычной и несвойственной искренности. Так ужасно и прекрасно одновременно: говорить о своих чувствах. Становится труднее, показывая свои слабости. Становится легче, осознавая, что слабости бывают у всех.       — Я… Я… Я был дураком, правда… — никто не останавливал его, поэтому Шлатт продолжал говорить. — Я… Ты… Прости меня, ладно? Я… Никогда не думал, что скажу это, что подумаю об этом. Но мне так больно без тебя. Я хочу быть рядом. Я хочу, чтобы тебе было хорошо со мной. Я приношу тебе только боль, я знаю, ты меня ненавидишь, но… Пожалуйста, тыковка… Я… Так люблю тебя. Тишина. Эта давящая на уши тишина. Сердце замерло. Отсутствие ответа — тоже своего рода ответ, из которого можно делать выводы. И нельзя судить за то, что он не хочет отвечать взаимностью, просто отвечать. Кошки на душе скребут. А чего ещё он ожидал? Он… В любом случае сделал много плохих вещей. Не был открытым, был зачинщиком ссор, игнорировал проблемы и чувства Кью, то ли не желая разбираться, то ли не придавая им особого значения. Не всё можно починить. Всему своё время. Лёгкий ветер надежды в душе пропал. Вот, он высказался, но не получил ничего. И это нормально. Так и должно быть. Какого ещё результата ждал Джей, будучи тираном в их отношениях? Слова ничего не стоят. Надежды никогда не будут поняты. Планы не будут услышаны. Действия напрасны.       — Ты… Ты знаешь это… — начал Шлатт, немного ослабив хватку. — Я понимаю, тыковка. Я… Понимаю. Если я… Действительно хочу, чтобы ты… Был счастлив, то… Мне не должно быть принципиально с кем. Пусть это будет другой человек. Я… Смирюсь с этим, если ты будешь рад. Если ты продолжишь говорить со мной… Просто общаться… На равных… Правда… — голова заболела. Он знал, что не хочет, чтобы Кью был занят кем-то другим, но ничего не мог поделать в своём положении. Он знал, что не смог бы смириться, но сейчас он хотел, просто хотел, чтобы Кью его простил. — Извини меня ещё раз, ладно? Прости меня, тыковка. Прости за всё, что я сделал. Прости за всё, что не успел. Он уже готов был отпустить, казалось, ещё мгновение — пальцы разожмутся, они отстранятся и больше никогда не сойдутся. Квакити протиснул свои ладони у плеч Шлатта, будто намекая, что хочет, чтобы собеседник убрал руки. Джей выдохнул, собираясь с силами, чтобы наконец отойти. Но Кью обнял его за шею, встав на цыпочки, чтобы позволить прижать себя сильнее. Шлатт удивлённо наклонил голову. Он хотел бы увидеть выражение лица парня на этот момент, но тот прятал его в чужой шее.       — Я… Не думал, что ты когда-нибудь… — Кью запнулся. — Извинишься. Я думал, ты… Слишком презираешь меня и всех для этого, и вообще… — сбивался снова и снова. — Я… Тоже скучал по нам. Ты не поверишь, когда ты… — он задумался. — Точнее, когда мы устраивали твои похороны, я… Съел твоё сердце. Представляешь? Съел, — он хихикнул, так забавно и горько. — Возможно не в тему, но я давно хотел тебе рассказать.       — Что ж неудивительно, что я всё время думал о тебе, — Шлатт уже увереннее обнимал Кью. — Ты поглотил моё сердце без остатка.       — Именно. Они стояли и молчали, но тишина теперь стояла другая. Светлая. Изредка они ослабляли объятие, чтобы потом через несколько секунд сильнее сжать. Шлатту это нравилось. Пустота в нём заполнялась смыслом, значением. Его желание исполнилось. Тот самый день, которого он ждал. Надежда не умерла. Они могут ещё… Что-то исправить. У Джея даже была мотивация, чего он порой лишался будучи живым. Вдруг Квакити отодвинулся, схватив Шлатта за щёки и притянул к себе, завлекая в один нелепый поцелуй губами. Джей усмехнулся. Его старания такие милые. Сердитая мордашка парня покраснела, он отвернул взгляд, но призрак не отпустил его. Раз ему разрешили целоваться, то нужно пользоваться этой возможностью, пока можно. Он стал целовать лицо Квакити, внюхиваясь в его запах. Чудесный. Почти осязаемый. Щёки, лоб, виски, переносица — всё покрывалось лёгкими поцелуями, в которые Шлатт вкладывал свою надежду в любовь. Он остановился на губах и поцеловал их, немного задержавшись на ощущении самого прикосновения. Снова целовать их, снова целовать его — это ли не предел мечтаний? Квакити игриво улыбнулся. Он проскользил пальцами по шее Шлатта и остановился на груди, слегка отталкиваясь. Они смотрели друг на друга. Джею даже было спокойно в кои-то веки пребыванием призраком. И только сейчас, когда из-за поднятых рук Кью плащ приподнимался, он заметил что-то странное. Застывшие пятна чего-то тёмного. Он посмотрел ещё раз. И руки были испачканы в этом. Квакити поймал заинтересованный взгляд Шлатта, но не прекращал улыбаться.       — На самом деле я соврал, — призрак немного покачнулся от такого заявления, но брюнет удержал его. — С Дримом был кое-какой прогресс. А именно, — он оголил в своём инвентаре грани потрёпанной книги. — Я записал всё. Я смог добиться его слов. Шлатт опешил. Он сможет воскреснуть? Сегодня, сейчас? Слишком много хорошего происходит, это так беспокоит и настораживает. Где-то подвох. «А с другой стороны, — он поднял брови, — а с чего это я не достоин счастья? Я принял верное решение и вот, всё хорошо. Я… Открылся ему и… Теперь… Мы сможем быть рядом… Вместе… Опять».       — Почему ж ты сразу не сказал? — он прикрыл глаза.       — Хотел узнать, для чего тебе оно всё надо для начала, — парень гладил плечи призрака.       — Хотел узнать, скучаю ли я по тебе?       — Я… — он покраснел. — Не в этом… Не в этом дело. Весь его вид свидетельствовал о том, что дело было в этом. На самом деле Квакити вообще не ожидал, что Джей скажет что-то такое. Да, парень пришёл и, наверное, поддался своей минутной слабости, радости, что добыл знания некромантии, из-за чего бросился в объятия Шлатта. Или, может, он давно хотел поговорить с призраком? Может, внутри он тоже надеялся, что они смогут забыть обо всём, что было, постараясь начать заново с новыми силами. Это было наивно, ведь сколько раз они так «начинали»? Не один раз. Но от этого желания не изменились. Кью не знал, что их последняя ссора оборвётся так безвозвратно: смертью Шлатта. И для него это было большее потрясение. Одно дело — играть роль невосприимчивого мальчика, игнорировать и быть холодным, ведь обидчик не изменился. Другое дело — наблюдать как тот корчится от боли и падает на пол с тяжёлой отдышкой. И нет пути назад, никаких примирений, ничего больше. Но вот он вновь касается его тела. Ощущает его губы на своей коже… Он растаял от его слов, от раскаяния, которое казалось таким искренним.       — Просто я… — пробормотал Кью. — Когда я строил Лас Невадас, я думал, мол, а как бы Шлатт посмотрел на это? Как бы отреагировал на мои усилия? Мои мысли всё время сходились на тебе. Когда мои новые… Моя… Моя попытка быть с… Другими людьми не увенчалась успехом, я… Стал ещё больше думать о тебе. И ну… Я бы выполнил часть сделки, знаешь, я человек слова. Но… Я не знал, сделаю ли я правильный выбор. Я думал, ты не изменишься. Мне очень хотелось с тобой поговорить, обсудить всё, я даже забывал о наших… Ссорах, разногласиях. Мне хотелось быть рядом, но не хотелось, чтобы… Снова было больно. И… Я не был уверен в том, следует ли мне воскрешать тебя или нет. Я хотел проверить. Ведь... Ты мог бы захотеть исправиться. Правда… — он поднял взгляд, выглядел как-то виновато. — Сейчас я уверен. Сейчас я уверен в том, что хочу тебя обратно. Шлатт аккуратно прислонил лоб к лбу Квакити. Тепло. Хорошо. У них есть шанс исправить, он всё ещё есть, пусть запущенный, взятый прямиком из могилы, но он есть. Надо просто постараться, верно? Лучше поздно чем никогда. Лучше не держать в себе. Лучше открыться близкому человеку. Лучше поговорить и обсудить чувства. Мужчина хотел съязвить, хотел пошутить, но горло перекрыло застоявшимися слезами. Он крепче сжал своего любимого мальчика Квакити и прошептал своим самым сладким и тихим голосом:       — Спасибо тебе, моя тыковка. Тот улыбнулся в ответ, пока его щёки вновь покрылись поцелуями. Он нежился в объятиях и новых поцелуях призрака, пока они вновь не соприкоснулись взглядами. Оба хихикнули. Они бы могли вечно ласкаться, тем более когда сошлись. Когда всё впереди.       — Ладно, хватит, — Квакити, весь красный, отодвинулся. — Кое-кому пора воскреснуть, помочь мне устроить поджоги и наладить бизнес, верно?       — Пфф, — Шлатт убрал руки, вскинув плечи. — Конечно, сладкий.