Я люблю тебя больше Шекспира

Лежать в траве, на небольшом пригорке, с книгой на лице — одно удовольствие для Лоулесса, а рядом с Лихтом, тем более. Тодороки сидел рядом с Сервампом, смотря на склон холма и греясь под лучами солнца. В столь жаркий день Лихт был не в своей любимой толстовке, а в бежевой рубашке с короткими рукавами. Для того, чтобы пара Жадности пошла куда-нибудь гулять, нужен был особый повод, а сегодня как раз был тот особенный день, когда Хайд смог вытащить своего ива из дома. Именно на этом холме, ровно год назад, в такую же тёплую погоду, Лоулесс признавался Лихту в любви, читал стихи, цитировал Шекспира. Каждый из парней помнил, как они, одурманенные друг другом, стояли на краю и целовались, но один неосторожный шаг — и оба кубарем, прижавшись к друг другу, катились вниз. К счастью, оба отделались небольшим количеством синяков, перепачкав одежду травой и землёй. Где бы они ни были, Хайд всегда носил с собой по одной книге Шекспира, дабы в свободный момент перечитывать, наизусть заученные строчки. Тодороки, конечно, против не был, но его раздражало, когда вампир, сидя рядом с ним, открывал либо Гамлета, либо Отелло, и окунался с головой в произведение, не слушая возмущений голубоглазого. Нет, Лихт относился к данному писателю положительно, но фанатизм Хайда нервировал, однако Тодороки сам не лучше: постоянные концерты и репетиции, изучение той или иной композиции. Они могли сидеть на одном диване, прижавшись спинами друг к другу, и заниматься своими любимыми делами: Хайд — читать, а Лихт — листать нотную тетрадь. Главное, что не в одиночку.

***

Солнце грело белоснежные руки Лихта, который засмотрелся на бабочку, на жёлтом одуванчике. Хайд, лёжа и держа руки замком, кемарил с книгой на лице. Вампир даже в столь важный для него день притащил с собой книгу и умудрился уснуть. Оторвав свой взгляд от бабочки, Тодороки посмотрел на мирно спящего Сервампа. Лихт, недовольно хмыкнув, потянулся к Лоулессу и стукнул его по руке. Блондин, резко дёрнувшись, убрал с лица книгу и промямлил что-то вроде: — Быть иль не быть, вот в чём вопрос. Пианист закатил глаза, недовольно посмотрев на Хайда. — Быть, а именно здесь! — воскликнул Лихт, показывая пальцем на траву, на которой они сидели. Хайд, лучезарно улыбнувшись, сел, при этом не забыв отряхнуть со спины, своей клетчатой рубашки, немного травы. Он смотрел в небесно-голубые глаза своего любимого ива, пытаясь там что-то разглядеть, но его взгляд быстро переместился на бирюзовые носки Лихта, тем самым вызвав смешок у вампира. Тодороки снова нахмурился, спросив: — Что такого смешного ты смог увидеть? — Носки классные, — ответил Беззаконие с улыбкой на лице. Пианист, закатив глаза, посмотрел вдаль, где виднелся закат. Не теряя ни секунды, Тодороки достал из ангельского рюкзака телефон и стал настраивать камеру. Лоулесс, наблюдая за действиями Лихта, воскликнул: — Ты так любишь природу, Лихт-тян, а вот я люблю тебя больше природы! Сделав пару снимков, брюнет спокойно посмотрел на Сервампа, одарив его ухмылкой. Ему было приятно такое слышать, хоть и всё ещё непривычно. Бабочка, которая сидела на одуванчике, теперь очутилась на носу у Хайда. Её крылья были чёрно-голубого цвета с красивым узором. Вампир уже хотел было прихлопнуть несчастное насекомое, как Лихт остановил его лёгким прикосновение руки. Тодороки протянул руку бабочке, и она тотчас села на его палец. Лихт отпускал насекомое с искренней улыбкой, которую моментально заметил Хайд, и сказал негромко: — Ты так боролся за свободу бабочки, а вот я люблю тебя больше свободы! Очередное признание Хайда заставило сердце Лихта вздрогнуть. Слова застряли в горле, из-за чего он не мог вымолвить ни слова, но так хотел. Жадность, победно улыбнувшись, поднял с земли книгу, но тут же заметил на себе недовольный и пристальный взгляд. Смущение пианиста как рукой сняло, а на смену пришло раздражение. Лоулесс, демонстративно закрыв Гамлета, с улыбкой посмотрел на Тодороки. — Сейчас опять читать будешь? — недовольно буркнул брюнет. Блондин лишь рассмеялся. — Я люблю тебя больше Шекспира! — гордо заявил Хайд. А вот после такого признания у Лихта покраснели щёки, и сердце бешено заколотилось. После подобного признания у голубоглазого не было сомнений, что Хайд любит его всем сердцем. Лоулесс приблизился к своему иву, у которого горело от смущения лицо. Смотря в голубые очи, вампир понимал, что Лихт — его свобода, в которой он давно нуждался. Накрывая чужие губы своими, Хайд закрыл их лица открытой книгой Шекспира. — Даже больше всей музыки мира! — добавил он, разорвав поцелуй.