Зима

      Сквозь удушливый, приторно-едкий аромат лечебных трав пробивался мерзкий, сладковатый запах нечистот. Свет лампы в руке идущего впереди брата еле пробивался через мутные, тусклые стекляшки маски. Тихо, как-то тягуче плескалась вода в канале, периодически обдавая колючими ледяными брызгами дорогу под ногами.       Поежившись от сырого, всепроникающего холода, он привычным, небрежным пинком отшвырнул в канал нацелившуюся на его сапог крысу и тронул брата за плечо, жестами показывая, что надо бы идти быстрее: оставаться в ночной темноте один на один с городом определенно не хотелось.       Из темной, без единого огонька, подворотни по правую руку раздался многоголосый, торжествующий писк, от которого хотелось только уйти подальше, не выясняя, что же там происходит.       «Мерзкие крысы…»       Но надежды на скорый отдых под собственной крышей, стакан горячего вина и сытный ужин были тщетны: сквозь невнятную крысиную возню все же прорвался тихий, жалобный стон, отчего брат сперва замер на одном месте, опасно балансируя на покрытой льдом брусчатке, а затем решительно повернул в сторону звука, перехватив трость поудобнее и полностью проигнорировав возмущение родича.       «И так всегда…»       Лампа выхватила из темноты отвратительную картину, от которой непривычного человека стошнило бы: в подворотне собралось целое полчище крыс, ликовавших над телом умирающего. Человек лежал на боку, ногами к полуоткрытой двери, на которой ярко выделялся меловой крест — знак того, что здесь болезнь забрала всех. И зачем только выполз на улицу — за предсмертным глотком воздуха? Было бы, чем дышать…       Он был еще жив, но крысы уже взялись за него. Брат метко пнул ту из них, что подобралась к его ноге, отбросил вторую ударом трости; от их пронзительного верещания умирающий очнулся, открыл глубоко запавшие глаза. Мутным, страшным взглядом нашел братьев, зашевелил почерневшими губами.       — Больше… никого… — просипел он так тихо, что младшему пришлось наклониться поближе, чтобы расслышать. И скончался.       «Еще один из сотен… Покойся с миром».       Ни один из двоих не стал закрывать ему глаза. Оба развернулись и поспешили прочь, оставив за спиной возбужденно верещащих крыс и остекленевший, жуткий взгляд мертвеца.       «Да сколько можно?!» — Брезгливым пинком отправив в ледяную воду очередную жирную крысу, взбеленился младший и, решительно дернув брата за рукав, жестами показал, что сегодня он больше не намерен мерзнуть на продуваемых всеми зимними ветрами улицах. В ночной темноте от них, как от врачей, всё равно мало толку, а если они оба свалятся в канал — лучше не станет никому.       Старший замер — сквозь мутные стекла маски было решительно невозможно понять, о чём же он думает, — а после, кивнув, решительно шагнул в нужный переулок, спугнув какого-то устроившегося возле разведенного прямо на брусчатке костра тощего оборванца.       Хрипло, надрывно загудел колокол ближайшей церкви, отмечая время. Младший привычно-устало склонил голову в сторону колокольни и прибавил шаг, стремясь догнать спешащего домой брата.       Спины им сверлили пристальные, полные самых разных эмоций взгляды — боль, ужас, ненависть, надежда… Ничего нового.

***

      Первые известия о моровом поветрии дошли до Венеции пару лет назад. Тогда мало кто воспринял их всерьез — большинство легкомысленно посчитало, что болезнь не доберется до города. Развеется где-нибудь в Месопотамии или Персии и угаснет сама собой. Их повседневность, которой они жили здесь и сейчас, была гораздо важнее. Купцы беспокоились, что мор пережмет торговые артерии, и они потеряют доход — и только. Но дыхание смерти распространялось всё дальше на запад, вести одна за другой слетались в Венецию, все как одна — на черных крыльях, и тогда все — от знати до низов — по-настоящему заволновались.       Вспышки чумы ожидали, холодея от ужаса, и пытались хоть как-то приготовиться к ней. Кто мог уехать — уехал, кто надеялся на защиту Божьей длани — молился. А кто-то заранее исповедовался. Скупали защитные амулеты, чудодейственные — якобы — травы и порошки, приглашали священников освятить дома, чтобы пришедшая от иноверцев болезнь не осмелилась переступить порог. Просто надеялись.       Моровое поветрие накрыло Венецию неожиданно, превратив цветущий город в пристанище смерти. Чума безжалостно выкашивала людей, не делая скидок ни на возраст, ни на положение, ни на моральные качества. Ни на что.       По насквозь больному городу тенями скользили чумные доктора.       В прежнее время Эрейнион нашел бы их клювастые маски в чем-то даже забавными. Мор, унесший жизни его родителей и неизвестно почему пощадивший его самого, отбил у него желание смеяться.       Услышав звук открывающихся дверей, Эрейнион развернулся на каблуках несколько резче, чем следовало бы. Это движение с головой выдавало его беспокойство, но, стоило ему увидеть вошедших, тревогу тотчас сменило облегчение. Вернулись его кузены. Эрейнион, мгновенно оценив ситуацию, кликнул слугу и велел накрывать на стол. Братья отсутствовали почти весь день, и вряд ли им удалось хотя бы перекусить в последние несколько часов.       — С возвращением, — с теплом в голосе сказал он.       Приветливо кивнув, старший — Элронд — забросил плащ в угол, стянул маску и, звучно прочихавшись, понес вытряхивать сильно пахнущие травы за окно.       — Здравствуй, кузен, — в свою очередь дружелюбно улыбнулся младший, избавившись от опостылевшей маски и машинально прихлопнув ползущее по щеке насекомое. — День прошел мирно?       — Судьба была милостива к нам сегодня, — степенно кивнул Эрейнион, провожая нечитаемым взглядом семенящего по коридору с подсвечником в руках старичка-слугу. — Да будет и завтра такой же мирный день!       — Да будет! — подтвердив свои слова звучным чихом от непередаваемой смеси исходящих от его одежды запахов, Элрос тоже поспешил вытрусить за окно слежавшиеся за день в клюве маски травы — его единственную надежду на защиту от чумы.       — Всё больше домов остаются пустыми, — в отличие от младшего, старший брат был на редкость хмур. Жестом отказавшись от поднесенной ему слугой чаши с вином, он последовал за родичем, рассказывая о том, чему стал свидетелем сегодня. — Мародеры не боятся уже ничего и никого, даже чумы. Сегодня я видел лежащего в подворотне нищего, завернутого в занавеску из дома главы гильдии купцов! — зло сверкнули прозрачно-серые глаза.       — Не думал, что миазмы добрались уже и туда, — нахмурился Эрейнион, настороженно покосившись на закрытое кованой решеткой окно.       — Смерть пришла уже и в кварталы благородных, — подал голос идущий позади Элрос, тщетно пытающийся согреть озябшие руки о ту самую чашу с горячим вином, от которой отказался брат.       Эрейнион неприятно хмыкнул, но ничего на это не ответил. Амулеты, лекарства, молитвы, надежды — от чумы ничто не спасало. Разве что — везение?       Эрейнион не обманывался на свой счет: то, что смерть пощадила его на первый раз, совершенно ничего не значило. Кто знает — может быть, она уже подбирается к дому или вовсе ждет своего часа у него за спиной.       В столовой царил полумрак. Пока Элронд и Элрос усаживались за стол, Эрейнион обошел комнату и самолично зажег еще несколько светильников. Темнота ему не нравилась. Совсем. В столовой стало заметно светлее, а тени, пусть и гуще налились чернотой, отступили.       Ели молча, Эрейнион и Элронд — без всякой охоты, а вот Элрос расправлялся со своей порцией со здоровым аппетитом. Откинувшись на спинку стула, он довольно погладил свой живот, едва не мурлыча от удовольствия. Элронд бросил косой взгляд в его сторону, на что младший только отмахнулся — все свои, не на приеме в высшем свете. Эрейнион думал так же: дотянувшись рукой до Элронда, он, как мальчишке, взъерошил ему волосы, получив в ответ возмущенный восклик.       — А я-то надеялся, что наполненный желудок приведет тебя в более благодушное настроение, — нисколько не смутился он.       — Не когда творится такое, — ещё сильнее поджал губы Элронд и, принюхавшись, отставил в сторону блюдо с зажаренными до темной корочки перепелками.       Эрейнион только вскинул бровь, глядя на такую брезгливость, но не сказал ни слова.       Какое-то время в столовой раздавался разве что звон посуды да хруст разгрызаемых молодыми зубами птичьих костей: на аппетит Элрос, в отличие от старшего брата, никогда не жаловался.       Впрочем, он больше налегал на горячее вино в тщетных попытках прогнать из костей словно бы поселившийся там зимний холод. Ощущение было не самым приятным — хотелось разжечь жаровню, забраться под толстые перины и попытаться заснуть.       Одна из стоящих около окна свечей затрепетала под порывом сквозняка и погасла.       Эрейнион встал, подошел к окну, чтобы задернуть шторы, но помедлил, посмотрев наружу. Вода в канале ловила лунный свет и играла с ним, переливаясь тусклыми бликами. Выглядело это завораживающе; Эрейнион замер у окна, долгим, застывшим взглядом глядя на игру бледных отсветов. Вдруг вода заколыхалась иначе: покачиваясь на слабых волнах, из-под изящного мостика выплыл безобразно раздутый труп. Эрейниона всего передернуло, и он поспешил спрятаться от неприглядного внешнего мира за шторами.       А ведь его кузены ежедневно видят подобное в куда больших масштабах и ходят по таким закоулкам, в которые сам он сунул бы нос только в случае крайней необходимости. Какое уж тут веселье…       — Благодарю, — отодвинул от себя блюдо с последней птичкой наевшийся Элрос. Знобить не переставало, а потому он, откланявшись, ушел к себе — исполнять свое желание забраться под теплые перины.       Элронд же всё крутил в руках полную остывающего вина кружку, тщетно силясь разглядеть на её дне хоть что-то… А после поднял усталый, больной взгляд на Эрейниона:       — Всё хуже, чем кажется отсюда, кузен. К городу сегодня подошел очередной корабль, на котором, по слухам, нет ни одного здорового человека. Бедные кварталы просто вымерли, цеховые улицы тоже. Боюсь, недолго нам осталось скрываться за стенами в безопасности. Надо уходить — хотя бы тебе.       И следом кружка, расплескав своё содержимое, по широкой дуге полетела в темный угол — туда, где копошилась одна из привычных, набивших оскомину, жирных, лоснящихся крыс. Попала. Эрейнион скривился: противное болезненное верещание резало слух. Мало этим мерзким созданиям подвалов. Обнаглели вконец.       — Куда и зачем? — он мрачно поджал губы. Помолчал и продолжил: — Моровое поветрие придет во все места, где есть люди. У меня даже мелькала мысль на время уйти в отшельники, переждать — но знаешь, сколько сейчас таких, которые точно так же решили скрыться от чумы по лесам и пещерам? Да и некому будет сжечь мое тело, если мор все-таки меня настигнет.       Эрейнион вернулся к столу, опустился на свое место и снова заговорил:       — И к тому же, я не хочу бросать вас здесь, — его серо-стальной взгляд явственно потеплел, а вот голос обрел непререкаемую твердость. — Вы двое — единственные близкие родичи, которые у меня остались. Если бежать, то или всем вместе, или вам двоим, или никому. Иначе — какой смысл?       — Выжить? — устало посмотрел в ответ Элронд, преувеличенно осторожно кладя подрагивающие от усталости руки на стол. — У тебя есть все шансы быть избранным правителем — тех, кто мог поспорить с тобой за титул, практически не осталось — либо разбежались, либо погибли. Нет, дослушай! — вскинул он ладонь в ответ на возмущение кузена. — Мы с братом — младшие из младшей ветви, последние, кто выжил, и пошли на такую работу не просто так, ты же знаешь. И ты знаешь, чем мы рискуем каждый день. Но ты…       В наступившей тишине было слышно, как опять заскреблась около дверей очередная крыса. Элронд поморщился, но не стал снова кидаться в мерзких тварей посудой, а достаточно спокойно продолжил:       — У тебя есть все шансы возглавить город, когда мор уйдет, поэтому именно тебе надо поберечь в первую очередь себя, а потом уже думать о нас. Понимаешь, о чём я, кузен?       — Я не уеду. Без вас — никуда, — покачал головой Эрейнион. — Считай меня кем хочешь — упрямцем или дураком. А достанет меня чума, не достанет, выберут меня дожем или нет…       Он вытащил из-за ворота маленькое серебряное распятие на цепочке и поцеловал его. В этом привычном жесте сейчас чувствовалось лишь усталое подчинение уготованному жребию — как пожелает Всевышний, так и будет. На всё воля Его.       Элронд молча смотрел на кузена нечитаемым взглядом.       — Из нас больше всех рискую вовсе не я, а вы двое, как ты верно заметил, — продолжил Эрейнион, убрав распятие обратно. — И ты прекрасно знаешь, что я был и остаюсь против этого. Молчи, прошу, — тон был странный, просяще-приказной, — мы достаточно спорили на этот счет.       Элронд подумал и промолчал, подавив на этот раз возражения.       — Мы оба устали за день, — только и проронил он.       — Пусть тебя не терзают кошмары: их и наяву слишком много. — Эрейнион улыбнулся. — Доброй ночи, кузен.       — Доброй ночи, — тихо пожелал вслед Элронд, провожая кузена взглядом.       Оставшись в одиночестве, он невесело усмехнулся, глядя на свои подрагивающие руки и, преувеличенно аккуратно обойдя горящие свечи, открыл окно.       Ворвавшийся в комнаты ледяной ветер нес с собой ароматы соли, рыбы и сладковатый душок разложения.       — И так везде, — невесело усмехнулся себе под нос Элронд, глядя в черноту ночи, которую не разгоняли даже факелы прошагавшего по улице ночного патруля. — Кажется, это и есть наказание, посланное свыше. Лишь бы…       Он замолчал, стискивая оконную раму до побелевших пальцев и в немой надежде глядя вдаль, в усыпанное звездами небо.       Лишь бы его брат и кузен выжили, лишь бы мор не унес ещё кого-нибудь из тех, кто ему дорог, лишь бы…       Окончательно замерзнув, Элронд всё же закрыл окно и, погасив свечи, отправился к себе. В его душе горел робкий, крохотный огонек надежды на то, что всё будет хорошо.       Впрочем, когда на следующий день трясущийся в неконтролируемом ознобе Элрос в ужасе посмотрел на брата, стало ясно, что эта надежда была напрасной.