Рябина и старый пес

      Ночная буря поднялась нежданно. Ветер, ещё недавно тихий, теперь бесновался и выл, как безумный, рвал ставни и крыши, колотил бесплотными кулаками в плотно запертые двери и окна, будто желая ворваться в дома и выстудить их. Даже звук его был ледяным, и горящий в очаге огонь не мог прогнать забирающийся под кожу холод.       Сквозь вой ветра слышался тревожный лай деревенских собак. Лаял даже Хуан, и это было странно: он никогда не подавал голоса без веской причины.       Да и, если уж по совести, подобной бури на памяти близнецов ещё не бывало. Больно она была… лихая. Дикая.       Зима в этом году выдалась на редкость тревожной. Лютые, небывалые морозы, от которых птицы падали замертво в полёте, заставляли наглухо конопатить окна и жаться к печи в тщетной надежде урвать ещё немного живительного тепла. Снега почти не было — только стылая, промёрзшая земля, укрытая тонким, плешивым слоем колючих, ранящих руки крупинок.       К людям всё чаще начали выходить отчаявшиеся в своём голоде волки. Люди во фьордах — в их собственном и соседних — хмурились и качали головами, вполголоса обсуждая между собой вымерзшие, словно бы вытоптанные невидимыми конями озимые и — совсем уж шепотом, чтобы не накликать — призрак голода, угрожающий деревне. А Слепая Фрида, известная на всю округу ведьма, всё громче пророчествовала: грядёт Рагнарёк.       Близнецы же были слишком юны, чтобы участвовать на равных в таких беседах — и слишком взрослыми, чтобы их не просто понемногу подкармливали из милости, но взяли себе под крышу. Несущие горе, дважды осиротевшие — потерявшие и родных родителей в раннем детстве, и приёмного отца, погибшего в дальнем плаванье, — выселенные из страха в пустой дом одного из павших воинов ярловой дружины, они теперь были вынуждены выживать сами, полагаясь лишь на самих себя и на оставленного им приёмным дядей охотничьего пса.       А самая длинная ночь в году, когда на земле царят не люди, но древние боги, всё тянулась, тянулась… И вой ветра всё сильнее походил на волчий — или же на далёкий гул боевого рога…       Да и другие псы — большие, крепкие, других во фьорде не держали — теперь не лаяли, а лишь подвывали, испуганно и глухо, и от этого было страшнее вдвое.       Близнецы, укутавшись волчьей шкурой, сидели у печи в обнимку. Зазорно не было: слишком холодно, да и взрослыми их будут считать потом, когда им исполнится четырнадцать, а пока — можно жаться друг к дружке, оно так и теплее.       Ветер притих на несколько ударов сердца, а потом завыл с новой силой, и на этот раз в нём отчётливо слышались лихой свист и низкий голос рога. Ветер донёс и лай — пока ещё далекий, но неуклонно приближающийся.       Братья нервно переглянулись, после чего, не сговариваясь, дружно покосились на висящую над входной дверью побитую морозом и иссохшую, похожую на кровавые брызги кисть рябины.       — А старая Фрида помимо рябины говорила ещё что-то о хладном железе… — тоскливо пробормотал один из братьев, плотнее заматываясь в полинялую, отчаянно воняющую псиной шкуру.       — А где ты его сейчас возьмёшь? — резонно откликнулся второй, отчаянно прислушиваясь к происходящему безумию за окном. — Особенно в такую ночь, когда мир принадлежит не людям. Будем надеяться на рябину и… — не договорив, он бросил очередной взгляд на дверной косяк, куда был вбит крупный железный гвоздь.       Злой вой метели за окном смешался с азартным свистом — и отчетливым гулом рога. Предвкушая кровавую добычу, лихим ветром взвыли за окном не то волки, не то собаки. Чужие.       — А я д-думал, это с-сказки, — в ужасе клацнул зубами младший близнец, глядя на вздрагивающую под ударами стихии тяжёлую дверь так, словно боялся: сейчас она распахнётся — и на пороге появится то, о чём говорят лишь шепотом и с оглядкой, чтобы не накликать.       И, словно для того, чтобы окончательно доказать, что происходящее — не сказка и не бред, вьюга снаружи вдруг взревела: «Эрейнион!» — и захохотала, запела множеством жутких, не-живых голосов под аккомпанемент ликующего лая, топота конских копыт, звона сбруи и пения рогов.       Младший из братьев откровенно задрожал; старший крепко сжал его руку, не сводя с двери широко раскрытых глаз.       Конечно, они знали это имя, как знал его любой, от трэлла до тигнармана. Имя это звучало в сказаниях и висах, его произносили с уважением, гордостью и едва ли не благоговением. Он был одним из величайших конунгов, когда-либо занимавших трон, и велики были его деяния, и песни, сложенные о них, помнили даже три столетия спустя. Эрейнион Гил-Галад, конунг, с которым удача шла рука об руку, освободивший земли, что были захвачены чужаками при прошлом правителе, мудрейший судья, могучий воин…       Вожак Дикой Охоты.       Сверху раздался протяжный голос рога, более низкий и звучный, нежели остальные, и только глухой не догадался бы, что этот рог — его.       Близнецы дружно задрали головы, со страхом ожидая, что сейчас крыша дома задрожит и, может быть, рухнет под ударами копыт, или что они сквозь шум услышат звук брошенного на крышу седла. Но ничего не произошло, а свист, лай и конский топот наконец стали понемногу отдаляться.       Братья всё так же молча переглянулись, боясь вслух говорить то, о чём подумали, чтобы не накликать, не вернуть страшные древние силы обратно. Единожды пронёсшаяся по землям Дикая Охота сулит всем в округе голод и болезни, но если Охота появится дважды…       — Всё, — наконец-то выдохнул кто-то из них, когда последние звуки Охоты стихли вдали и за окном вновь взвыли собаки — простые деревенские собаки…       — Уходить надо, — негромко добавил следом младший, оглядывая их когда-то достаточно богатое, а теперь откровенно ветшающее без должного ухода и сильной руки жилище. Старший только кивнул: теперь, после явления Охоты, все окончательно убедились: голоду быть. А значит, им с братом предстоит очень тяжелое лето — помогать больше никто не будет, даже распоследний трэлл. Хорошо, если их просто не убьют, как приносящих несчастье…       — Ближе к весне, — уточнил он. Месить грязь по растаявшему бездорожью — мало удовольствия, но уходить в стылую зиму, бросив вот так всё их имущество… Нет. К тому же, на переломе зимы им исполнится четырнадцать — возраст достаточный, чтобы зарабатывать себе на хлеб не только охотой, но уже и воинским умением. Они могут сражаться, их учили…       Дважды осиротевшие потомки одного из всадников Дикой Охоты ещё раз переглянулись, кивнули друг другу и, не сговариваясь, дружно потянулись к мясному пирогу. Самую темную — и страшную — ночь года нужно было проводить достойно!

***

      Луна — круглая, как серебряная монета — светила так чисто и ярко, что резала глаза, и звёзды казались куда более колючими, чем обычно. Искры, взлетавшие вверх, — в попытках занять своё место на небосводе, не иначе, — гасли в морозном воздухе.       Костёр грел плохо, но это было хоть что-то; в такой холод ночевать на краю леса рискнул бы только дурак или тот, у кого не было иного выхода. Элронду с Элросом пришлось: селение, в котором они рассчитывали найти ночлег, выкосил мор. Помирающая старуха, похожая на ведьму Фриду, как родная сестра, так ехидно звала путников в свой дом погостить, что те сочли за лучшее поскорее убраться куда подальше. Добираться до другого селения было поздно и долго, тем более, пешком — одна из лошадей благополучно издохла по дороге, а вторая была к этому близка, так что братья шли на своих двоих, доверив оставшейся лошади нести поклажу и старика Хуана, спрятавшегося от мороза в мешке. Он хоть и крупный был, а всё ж везти его было полегче, чем всадника, а уж тем более, двоих.       Усталая лошадь дремала, укрытая двумя попонами; Хуан, наконец, высунул голову из мешка, тихо скульнул. Элронд погладил его, потрепал между ушей; пёс воззрился на него преданными глазами, в которых ясно читалось грустное «хочу есть».       — Сейчас тебя покормим, потерпи немного, — еды оставалось даже меньше, чем хватило бы раз утолить голод двум взрослым людям, но охотиться в такую погоду было невозможно, а заставлять идти на охоту ещё и пса было попросту жестоко. Так что Хуану в мешок отправились остатки вяленой рыбы, а самим братьям предстояло перебиться горстью крупы и ягодным отваром — благо, рябина росла совсем рядом с их неожиданной стоянкой и на ней ещё осталось немного не расклёванных птицами ягод.       Зима выдалась на редкость холодной и практически бесснежной: Элросу с трудом удалось набрать столько снега, чтобы хватило и на кашу, и на горячее питьё.       — Нам надо идти быстрее, — поднял он взгляд на старшего брата, машинально отщипывая от рябиновой кисти похожие на капли крови перемёрзшие ягоды и отправляя их в котелок: одну за другой, одну за другой… — И так завтра придется либо охотиться, либо голодать, а если мы ещё и задержимся в пути…       — Значит, ускоримся, — дёрнул скверно зажившим плечом Элронд. — Охоты сейчас никакой — даже птицы не найти приличной. Думаю, день без еды мы ещё продержимся… Лишь бы и в соседнем поселении не было мора.       — Не накликай, — нахмурился младший, крепко сжимая побитую морозом веточку с последней оставшейся на ней красной ягодкой. — И так всё хуже некуда! То от волков отбиваться пришлось, то лошадь сдохла, то зараза эта, тьфу!       Словно подтверждая его слова, где-то в отдалении глухо, протяжно взвыл волк… Или то был лишь голос близящейся непогоды?       Братья встрепенулись, вслушиваясь в поднимающийся ветер. Нет, им определённо следовало бы зайти дальше в лес, деревья, пусть и голые, хоть сколько-нибудь укрыли бы их. Дремавшая лошадь подняла голову, тихонько заржала, словно спрашивая, что происходит.       — Тише, милая, — сказал ей Элронд. И удивлённо позвал: — Хуан?       Старый седоватый пёс, выбравшись из своего мешка, глядел в том направлении, откуда они пришли. Напряжённая стойка, вздыбленная на загривке шерсть, неподвижный взгляд — всё говорило о том, что Хуан что-то почуял. Или кого-то.       Звук повторился снова, уже явно ближе. Это был не ветер; это был вой. Но не волчий, пусть и похожий. Иной.       Хуан глухо зарычал, обнажив длинные клыки, прижав уши к голове. Лошадь мотнула головой и заржала ещё раз — громче, уже откровенно испуганно.       — Мне показалось, — Элронд на ощупь отыскал рукоять меча.       Элрос, позабывший о веточке в своей руке, неосознанно сжал её ещё крепче.       — Нет.       Внезапный и сильный порыв ветра швырнул им в лица острые крупинки снега, разметал хворост, погасил живой рыжий костёр. Испуганно и громко заржала лошадь, рванулась, попытавшись убежать с привязи; хрипло взвыл Хуан. Только звёзды да луна светили теперь с оплетённого кривыми голыми ветвями неба — ярким, но холодным, мертвенным светом.       Вдалеке раздался низкий и протяжный зов рога; на него откликнулся ещё добрый десяток других.       — Да чтоб меня, — в неверии протянул старший из братьев и подхватился вслед за младшим: быстрее, быстрее, в лес. Спрятаться, скрыться, исчезнуть с пути равнодушных в своей бездумной кровожадности древних сил…       Откликаясь на не-волчий вой, коротко взлаял Хуан, но тут же замолчал, когда ему в пасть засунули последнюю рыбину.       — Как же мы так просчитались-то, а, — тихо, но очень проникновенно рычал Элрос, пытаясь заставить идти вперёд не вовремя заупрямившуюся лошадь. — Ведь была же пара дней в запасе!       — Увижу ещё раз того, кто нам назвал неправильный день — голову оторву! — сквозь зубы прошипел Элронд. Плюнув на попытки запихать вырывающегося пса обратно в мешок, он подхватил взвизгнувшего Хуана под мышку и скомандовал брату: — Бросай всё, потом разберёмся!       И, прислушиваясь к звучащим за спиной шагам младшего, Элронд побежал в глубь леса — прочь от набирающего силу звука рога.       Ветер жутко расхохотался им в спины, и голос, звучный как рог, древний, нездешний, окликнул их почти весело:       — Куда бежите-то?       Элрос только с досады плюнул через плечо на бегу. Помчатся через лес, нет? Там за спиной осталась рябина, только что она призрачным всадникам и их гончим? Обогнут — и поскачут дальше. Ох, зря близнецы всё-таки оттуда ушли, даже пары веточек не захватив, да возвращаться поздно — всё ближе слышались азартный свист и лихая песня-вой, всё ближе раздавался лай ярых призрачных гончих.       Но ведь была у него одна?       Проклятье, выронил где-то!       Лошадь, словно очнувшись, теперь пыталась вырваться и ускакать прочь, но Элрос сжимал поводья цепко. Элронд, ругаясь сквозь зубы, крепко держал Хуана, который тоже порывался освободиться, но не чтобы убежать — защитить. Бежать, бежать что есть сил, бежать не раздумывая, не оглядываясь!       Но шум Охоты вскоре стал безнадёжно близким, и близнецы всё-таки не выдержали — обернулись.       Дикая Охота мчалась по макушкам деревьев — всадники в сопровождении свистящих загонщиков и брызжущих слюной алоглазых псов, похожих на волков. Копыта призрачных вороных коней стучали о воздух, как о земную твердь. Всадники казались охваченными мёртвым лунным светом; пусть под облезающей плотью виднелись кости, а шлемы и доспехи были обветшалыми, но каждый из них выглядел как ярл. Вёл охотников всадник на коне бледном, со звёздами на притороченном к седлу синем щите.       Ни у кого из братьев язык бы не повернулся назвать древнего конунга «ожившей легендой».       Увидев замерших в ужасе близнецов, он улыбнулся и поднёс к полуразложившимся губам окованный серебром рог.       Могучий порыв метели — или то был звук? — швырнул Элроса наземь, вжал в колючий острый снег. Панически заржала рухнувшая рядом лошадь, сдавленно взвыл Хуан. Элрос повернул голову, пытаясь разглядеть брата, но в снежном вихре ничего не было видно, и ему пришлось зажмуриться, чтобы уберечь глаза от колких крупинок снега.       Ветер улегся внезапно, и воцарилась такая звенящая тишина, что Элрос поначалу подумал, что он оглох. Но нет — рядом громко фыркала лошадь, ошалело мотая головой и пытаясь встать. Элрос тоже поднялся; ноги у него были ватные.       Всё и вправду кончилось: в небе больше не было всадников и гончих Дикой Охоты, только звёзды да луна. Будто тот порыв унёс призрачных охотников в неведомый край, откуда они явились. Туда и дорога…       Не веря себе, Элрос ощупал свое лицо, похлопал себя по груди. Живой. Точно, живой. Боги, живой и невредимый! Не тронули!       — Элронд! — радостно окликнул он брата. Тот не отозвался, и морозный воздух, при каждом вдохе обжигавший горло и лёгкие, будто разом смёрзся ледяной глыбой в груди.       — Элронд?       Тишина.       — Элронд?!       Ни Элронда, ни Хуана не было рядом с ним.       С веточки, зацепившейся за его пояс, алой каплей крови упала на снег ягода рябины.

***

      — …дедушка, а что было дальше? — буквально подпрыгивая на месте от избытка эмоций, дёрнул Элроса за рукав один из правнуков. В ответ старый ярл прищурил глаза — живой, яркий левый и покрытый белёсой плёнкой ослепший правый — и задумчиво посмотрел в сторону очага, где горело йольское полено.       — Не знаю, — наконец, ответил он со вздохом, видя, что потомок всё ещё терпеливо ждёт от него ответа. — Брата я больше не видел. Может, он давно погиб, а может…       Не договорив, ярл махнул рукой, показывая, что не намерен больше вести эту беседу.       Элрос действительно не знал, что произошло с его близнецом: погиб ли он, так и не успев снять проклятие с их имен, или же, так и оставшийся для других свободных воинов севера безымянным, вошёл в свиту бессмертного конунга, вместе с верным Хуаном? Стал ли Элронд лишь добычей — или же по праву сильного заслужил возможность остаться в песнях до самого Рагнарёка и дальше?       Элрос не ведал. Но каждый раз на Йоль он не спал до рассвета, боясь — и надеясь — услышать в свисте метели знакомый не-волчий вой и далёкий зов рога.