Исповедь

— Нахуй мне не нужны бумаги эти. Рассказывай. — произнёс седовласый мужчина средних лет. — Да, шеф. На месте преступления, в старой хижине на горе, отрезанной от остальных поселений, был обнаружен труп 24-ёх летнего француза Жана Гроссо. Фамилия, предположительно, не настоящая — идёт проверка. Убит выстрелом в висок из полуавтоматического пистолета P2000 с минимального расстояния. После изучения всех улик дела было выяснено, что это — самоубийство. — следователь начал отчёт по делу перед начальством. — P2000? Его в этом году только начали поставлять полиции Германии. Каким образом он мог оказаться у гражданского? — Где-то в Дижоне, у людей из якудза. — Ёбанный анекдот. Сатана ему случайно не помогал? — Не смогли найти доказательств. Самоубийца также был признан виновным в 7 убийствах, из которых несколько тел жертв были найдены в том же здании, даче ложных показаний, доведении до суицида, нескольких изнасилований, в том числе групповых, нелегальном получении оружия, воровстве и… — 11 сентября — тоже его заслуга? — Нет, шеф. — Тогда остановись. Уже достаточно на несколько пожизненных. Что нашли на месте преступления? — На столе возле тела были обнаружены рукопись под названием "Исповедь" и безымянная тетрадь — его дневник. В них убийца рассказывает о своих преступлениях и причинах его поступков. Если вкратце, то он просит прощения у девушку, которую сам же довёл до суицида, путём убийства других причастных. — Ясно. Улики оставь, и можешь быть свободен. — следователь покинул комнату, оставив полковника наедине с тетрадями.       Жёсткие и мускулистые руки полицейского взялись за рукопись и начали перелистывать страницы одну за одной. Вскоре, вчитываясь в каждое слово, он закончил с подобием книги и решил перейти к дневнику, заляпанному каплями крови. На удивление, прошлая тетрадь оказалась практически чистой. "23 декабря       Каково это — быть застреленным? Чувствуешь ли ты что-либо? Боль? Грусть? Может, радость? Или совсем ничего? Просто конец? А что будет со мной после смерти? Неужели, меня ждёт встреча с дьяволом? Или я даже дослужусь до отдельного котла в аду? Скоро я узнаю всё это.       Я не спал всю ночь и понял, что мне надо делать. Я отомщу им всем. Каждому, кто причастен к смерти Хлои, включая меня самого — это конечно не вернёт её, но виновные должны быть наказаны. И они будут наказаны. Хлоя, потерпи немного — они будут страдать столько же, сколько пришлось и тебе. Клод — первый. Сразу после того, как я вернусь с каникул у деда. Прости, Хлоя, в этот раз я мог отказаться от поездки, но сейчас это действительно необходимо — мой последний шанс без проблем достать цианид. Для чего он мне и почему это — последний раз? Завод закрывается в январе, а других мест, в которых он хранится в больших количествах, и при этом нет ни одной камеры вокруг(учитывая местоположение, действительно, для чего они?), я, к сожалению, не знаю. Про цианид же — ещё рано. Но это будет очень скоро, гарантирую тебе.       На сегодня всё, Хлоя. Вероятнее всего, вернусь после первой смерти и расскажу тебе о последующих планах.       Прости меня."       Полковник нервно сглотнул и перевернул страницу. "27 декабря       Не думал, что так быстро снова возьмусь за ручку, но мне есть, что сказать. В частности то, что мне удалось украсть цианид(теперь я могу и рассказать, зачем он мне). Остаётся лишь подбросить часть Антуану, и отравить оставшимся Габриэля. Единственная вещь, способная предотвратить отравление без помощи врачей — глюкоза, на которую у него аллергия. Но, конечно, мне нельзя допускать ни малейшей возможности даже подозревать меня в отравлении после истории с Хлоей. Именно для этого я отравлю всех нас — несильно, так, чтобы количество глюкозы в вине хватало для выживания, но при этом достаточно для смерти Габриэля. Подобрать идеальную дозу конечно вызовет сложности, но они не остановят меня, слишком далеко я уже зашёл.       Но не подумай, Хлоя, я не беспокоил бы тебя только из-за одной новости — конечно, есть ещё одна. Не знаю, насколько тебя это волнует. Может, тебе просто нет разницы, но я расскажу. Есть маленькая вероятность того, что ты обрадуешься или же наоборот — будешь волноваться. Началось не сегодня конечно, а пару дней назад, но всё это время был один и тот же. Я имею ввиду кошмары. Вернее, кошмар. Один и тот же несколько последних дней. Только не подумай пожалуйста, что я рассказываю об этом, чтобы меня пожалели, всё наоборот — я рад, что страдаю хотя бы так.       Знаешь, а я только что осознал, что в моей комнате, да даже в квартире ты ни разу не была. Печально, на самом деле, но одновременно отчасти даже хорошо, и возможно, правильно. Имею ввиду я тот срач, который царит у меня дома. Впрочем, возможности сейчас нет в любом случае.       Почему я вспомнил сейчас об этом? Конечно, причина во сне — начинался он с того, что я просыпаюсь(иронично, не правда ли?) в своей кровати, обнимая тебя. Через секунду ты поднимаешь голову взглянуть на меня и своим милым, полным от счастья голоском, говоришь мне "Доброе утро". Но сон не просто так кошмар, да. После этого я замечаю твоё лицо. Сильно побледневшее и без глаз. В этот момент ты стала холодной как труп. Из места, где должны были располагаться глазные яблоки, ноздрей и рта выползают черви, сыпясь мне на лицо. Я вскочил с кровати, сбросив тебя на пол. Тогда я увидел отсутствие одной из твоих ног. Ты пыталась подползти ко мне, но безуспешно. Я взял лопату, не знаю, откуда она была у меня в комнате, но она была там. И сделал худшее, что мог — начал бить тебя ею. После нескольких ударов, я смог разглядеть в лужах крови и внутренних органов слёзы. Ты плакала. Но я не контролировал себя. Я был в своём теле, но я был всего лишь наблюдателем. И я был вынужден наблюдать за тем, как сначала отверг тебя, а затем и убил в мучениях.       Появись ты сейчас передо мной, я был бы счастлив. Не важно, каким будет состояние — мумия или труп, человек или червь — меня не волнует. Я обнял бы тебя и никогда больше не отпускал. Я скучаю, Хлоя.       Прости меня."       На последних строчках страницы виднелись водяные капли. Уверенным конечно быть нельзя, но похоже на то, что они от слёз. Мысли полковника смешивались в непонятную кашу. Безусловно, это — факт, что Жан убил много людей, но при этом было сложно не проникнуться записями в дневнике. Было очевидно, что он просто поехал головой на фоне ненависти к себе же. Но разве это, пусть и по-извращенному, не романтично? "10 января       Первый шаг сделан. Клод мёртв. Не совсем так я конечно собирался сделать это, но вышло так, как вышло. Но по итогу так будет даже лучше. Я имею ввиду небольшую потасовку между нами. Ну, как потасовку, правильнее будет сказать избиение — мне в ярости Клод не сумел ничего сделать. После того, как он упал в обморок, у меня даже появились сомнения о том, правильно ли избавиться от него именно так. Но я решил, что отставать от прежнего плана не стоит — наоборот, мне надо использовать появившуюся проблему в свою пользу. Единственным изменением(скорее сказать, даже уточнением, ранее эта деталь просто не имела смысла) стало то, что Клод обязан был упасть на спину, что в принципе было несложно осуществить. Наверное, ты задаёшься вопросом, Хлоя, почему я не сдержался? Как у него получилось так меня вывести из себя?       Всё очень просто — я узнал о некоторых крайне важных деталях о том, что Клод и Антуан делали с тобой. Я не знаю, для чего они врали мне, но для начала расскажу то, как они мне говорили о тех днях.       По их словам, в эти дни не происходило ничего необычного. То есть, — они просто(да, Хлоя, мне тоже не нравится такая формулировка, но в данной ситуации она — наиболее подходящая) занимались сексом с тобой в свои дни без извращенств. Что же было на самом деле? Полностью этого я не узнаю никогда, но, как минимум часть, накуренный Клод мне рассказал. Может, рассказал бы и больше, но я не сумел больше сдерживаться.       Начну с начала. Во-первых, оба дня они проводили вместе(что они успешно скрывали от меня). Во-вторых, ты была сильно накачана(не знаю, алкоголем или каким-либо наркотиком, но в твоём организме не было найдено никаких следов наркотических веществ), из-за чего не смогла бы и вспомнить что-либо на следующий день. Оба раза были такими. Не уверен, сработала их задумка, и помнишь ли ты что-либо теперь или нет, но всё худшее — впереди. Даже думать об этом неприятно, но придётся ещё и описать. Ты одновременно сосала Клоду и Антуану(что, в принципе, само по себе, не худшее из того, что ты прошла за эту неделю, но жесть и не в этом), пока третье создание трахало тебя. О ком я? О Роджере — псе Антуана породы хаски. Да, всё настолько плохо. Ещё он показал фотографию с полной картиной происходящего. Возможно, он сказал бы мне ещё что-то о том дне, но меня было не остановить — удары посыпались градом в лицо Клода.       Он быстро потерял сознание и я, успокоившись(естественно, сознание он потерял намного раньше), принялся думать о том, как исправлять случившееся. Про решение я уже рассказал, сейчас же хочу сказать последнюю вещь — ту фотографию я удалил и, можешь мне поверить, других там не было. На этом пока всё, Хлоя.       Прости меня." — Мудаки… Все… — тихие слова судорожно вылетали из рта полковника, пока дрожащие дряблые пальцы рук продолжали переворачивать страницы одну за другой.       Уже было не остановиться. "24 января       Конец близится. Сегодня погибнет второй из виновных. Конечно, у меня не было ни малейшего желания ни присутствовать на похоронах этого ублюдка, ни защищать его в споре с отцом. Единственное, что мне помогло не блевануть во время спора — отец, который был такой же мразью, как и сын.       Яблоко от яблони.       Но безусловно, этот спор нужен был мне для дополнительной защиты, также как и мой депрессивный вид. К счастью, за эти месяцы я неплохо обучился актёрскому искусству, хотя и было противно, признаю.       Подлить цианид было не сложно, ещё легче, чем свалить это на Антуана — отошёл от стола в туалет, по-тихому зашёл на кухню, которая располагалась прямо за санузлом и выполнил задуманное в пару(ты же не думаешь, что я настолько самонадеянный, чтобы довольствоваться одной?) открытых бутылок, стоявших на столе. Всё просто. На самом деле, любой человек может стать убийцей, даже серийным маньяком, и не попасться полиции. Единственное, что заставляет человека оставлять улики или же выдавать себя уже в ходе расследования — отсутствие холодной головы на плечах.       Конечно, я тоже совершал и, я уверен, ещё совершу немало ошибок из-за прилива эмоций, но пока что мне удавалось перевернуть их всех в мою сторону.       Но весь этот поток несвязанных мыслей совсем не важен, Хлоя. Важно то, что было после приезда полиции и скорой, уже под полночь.       Я был на твоей могиле. Впервые смог найти в себе силы сделать это. Прости меня, Хлоя, я хотел бы сделать это. И, на самом деле, не уверен, что смог бы сейчас, если бы ты не просила меня. Каждую ночь в моих снах. Каждый час в моей голове. Нет, постоянно. Я слышу каждое твоё слово, Хлоя. И на кладбище я тоже слышал тебя. Ты просила меня остаться с тобой, хотя бы на ночь. И я остался. Я не могу отказывать тебе, и уж тем более сейчас.       Я снял с себя ветровку и положил около твоей могилы со стороны головы. Я лёг туда, мысленно обнимая тебя. Хотя, будь у меня с собой лопата, мне кажется, я пошёл бы и дальше, обняв не только мысленно.       У меня было много времени подумать, пока я не заснул. Не знаю, сколько, но явно не меньше часа. И я думал. Обо всём и одновременно ни о чём.       Я был полностью поглужён в раздумья в течение десяти минут, а когда привстал, услышав шорох из глубины кладбища, не помнил ничего из того, о чём размышлял.       Так повторялось несколько раз, пока я не заснул.       Ближе к утру(тогда уже начинало светлеть, но не настолько сильно, чтобы моё лицо можно было рассмотреть) меня разбудил охранник несильными ударами палкой по спине. Я сразу же всё вспомнил и, забрав ветровку, ринулся к выходу — объяснять что-либо из происходящего охраннику мне хотелось меньше всего на свете.       Я ушёл тогда, но пообещал себе и тебе вернуться. Так скоро, как только я смогу.       Прости меня."       Эмоции полицейского становились все более непонятными — он всё ещё ненавидел Жана всей душой, но его глаза выдавали сожаление о "мальчике, разбитом обстоятельствами", как он сам мельком, по-настоящему даже не осознавая этого, в мыслях назвал автора дневника. "29 января       Я рад, что Карим настолько доверяет мне после стольких лет дружбы, чтобы без колебаний с кулаками броситься на человека, которого он мгновение назад искренне считал своим товарищем. На самом деле, Карим виноват(виновным я его могу назвать разве что в сопутствии моим действиям и отданном Луизе дне) меньше любого другого из нас, поэтому я всерьёз думаю о том, чтобы не убивать его. Срока, которого он получит должно быть достаточно за бездействие?"       Страница ниже последней фразы была вырвана вместе со следующими несколькими, на что указывали оставшиеся куски у мест скрепления листов. "Я хочу, чтобы он умер. В страшных мучениях. Как можно раньше. Я ненавижу его. Бездействие хуже содействия. Я никогда не прощу его за это.       Я знал, что он набросится на него с кулаками, как только услышит то, что я сказал — Карим всегда был таким. И моё поведение лишь раззадоривало его — это тоже было задумано.       Рад, что моей лжи про то, что я не успел оттащить Карима поверили. Конечно, я мог спасти Антуана и начал раздирать их лишь тогда, когда был уверен в смерти.       После этого осталась только Луиза, но лишь сейчас я начал осознавать свою главную ошибку — я не могу убить её. "Почему?" — наверное, спросишь ты, Хлоя. И я отвечу — умри она сейчас, всем станет понятно, что виновен я. Ведь это я решил судьбу Антуана? Безусловно, и даже такие тупые валенки, как в местной полиции, смогут дойти до этого несложного умозаключения. И дело даже не в этом — я готов к тюрьме, хоть на пожизненное. Проблемы в этом две.       Первая — я заслуживаю намного более худшего наказания, чем тюрьма. И второе — я не могу быть уверен в том, что так появится возможность избавиться от Карима. Я не знаю сейчас, как мне решать это, и единственное, что мне остаётся — это ждать.       Я сделал то, о чём обещал, Хлоя. Я снова был на кладбище. И я снова говорил с тобой. Не знаю, зачем, но мне просто необходимо продублировать мой монолог сюда. — Привет, Хлоя. — начинал я, присаживаясь на землю около тебя. — Никогда не верил в бога или какие-либо другие потусторонние силы, с рождения всё это было просто чуждо для меня. Как же сильно всё теперь поменялось — по вечерам я сижу и молюсь о том, чтобы загробный мир существовал и ты попала в рай. Впрочем, за второе я не волнуюсь: если рай есть, то ты точно попала туда. Господи, будь ты сейчас жива, ты бы не дала мне сделать и половину того, что я уже сделал и собираюсь, правда? И меня бы небось простила, да? Во всяком случае, я надеюсь на то, что ты сможешь простить меня, когда я закончу всё это. Больше всего жалею о том, что мы не сможем больше встретиться — в раю меня не ждут, да и не уверен, что этажом ниже тоже ждут. Даже там меня будут ненавидеть.       Я продолжал говорить тебе о каких-то вещах, пока не заснул. Последними моими словами, которые я помню, были: "Я скучаю, Хлоя."       Прости меня."       Мужчина встал из-за стола и, подойдя к висячему настенному шкафчику, достал из него стакан и бутылку виски. На службе конечно нельзя, но если сильно хочется, то можно.       Он налил себе стакан алкоголя и вернулся со стаканом в чёрное, обитое натуральной кожей, кресло, принявшись читать дальше.       Пустых страниц между записями не было, но чернила сильно отличались, как по цвету, так и по качеству, из-за чего можно было сделать вывод о немалом времени между ними, что подтверждали и записи с датой в верхнем левом углу страницы. " хх.хх.2003 г.       Прости меня, Хлоя, что всё так затянулось, но конец уже близится. Я уже добрался до финальной точки моего маршрута и уже окончательно расстался с Клэр. Сейчас я жду, пока Луиза проснётся(видимо, я всё же немного переборщил с дозой). А раз уж мне приходится ждать, то пока я расскажу обо всём происходившем с момента того, как я узнал о дебюте Луизы до нынешнего времени.       Первым делом после этого я решил воспользоваться бумажкой, полученной мною во время одних из каникул в деревенском клубе.       Отправившись по адресу на ней, я попал в неизведанный ранее мною район. Назвал бы его "гетто", но не думаю, что это слово вообще используется во Франции. Место это оказалось обычным с виду охотничьим магазином в японском стиле.       Войдя, я получил поклон в знак приветствия, то ли от продавца, то ли от консультанта. Он хотел было мне предложить мне какое-то новое охотничье ружьё по сверхвыгодной акции, но я успел показать бумажку с иероглифами и спасти себя от неминуемой гибели ввиду передоза рекламного пиздежа. После прочтения японского слова на бумажке человек сразу изменился, став куда более серьёзным. Даже его костюм, состоящий из белой рубашки, чёрных брюк и пиджака, вдруг переменился в восприятии из немного клоунского в элегантный, уточнённый.       Меня провели в, как мне показалось, подсобку. На самом деле же, это оказалось проходом к части магазина с его "настоящим" ассортиментом.       Полки, набитые, как и всевозможными моделями стволов, от мелкокалиберных пистолетов до полноценных ракетниц, так и всеми внутренностями, от патронов до запчастей с различными модулями.       Тут же находилось и стрельбище, с расстоянием метров в 15 от мишеней(некоторые находились ближе, но все они были абсолютно разных размеров и форм, ) до самого стрелкового места, со всем необходимым оборудованием для безопасного опробования оружия. Даже немного не по себе от того, насколько толстыми тут должны быть стены, чтобы с улицы не было слышно многочисленных выстрелов.       Я опробовал несколько пистолетов(нечто большее мне просто не подошло бы в данной ситуации) и приобрёл наиболее удобный для меня с десятком магазинов(брал явно на запас, но было неизвестно, сколько мне в итоге понадобится, да и лишним не будет). Стреляю я, конечно, не то, чтобы хорошо, но и цель у меня будет несложной. Да и потренироваться боеприпасов хватило бы; к счастью, дом деда был расположен в крайне нелюдном месте, что ещё дополнительно облегчало мне задачу.       Выходя из магазина вместе с сумкой, набитой несколькими годами колонии для меня, я вновь обратил внимание на японскую атмосферу в магазине, передававшуюся последством сжигавшейся камфоры — благовония, получаемого из растущего в Японии камфорного лавра. И нет, я не слишком хорошо знаком с травами, вышесказанное — это буквально было написано на табличке у кассы(видимо, люди слишком много спрашивали про запах, который действительно был странным для европейского организма; мне даже показалось, что это как-то лёгкий наркотик, чему я не удивился бы в таком районе).       На связь с Японией также намекали(или кричали во всё горло) изображение сакуры на вывеске здания, под которым красовалась надпись "konnichiwa".       За это мне стыдно, но только в этот момент я осознал связь человека, подарившего мне пропуск в этот магазин с якудзой. Слухи, как оказалось, не врали. Как это связано с моей исповедью? На самом деле, связано и даже очень, но пока рано говорить об этом.       Тем временем, я покинул магазин и отправился кладбище к твоей могиле. На протяжении 7 лет я навещал тебя каждый день, — это меньшее из того, что я должен сделать теперь ради тебя — но этому разу было суждено стать последним, как бы сильно мне того не хотелось.       Наверное(нет, определённо), это был единственный раз, когда мы встретились на кладбище, но не проронили ни слова. Ни я, ни ты — мы оба всё понимали без слов; они просто были лишними. Я видел тебя. Не в первый раз, но впервые так чётко.       Ты была одета в длинное белое(сейчас я думаю и понимаю, что оно было больше похоже на пижаму, но не детского фасона) платье, закрывавшее всё твоё тело от плеч до лодыжек. Незакрытыми частями оставались лишь шея и руки ниже плеч.       У тебя были грустные глаза: ты знала, что произойдёт в ближайшие дни, что странно, ведь я не говорил тебе этого, но я точно знаю, что не мог ошибиться в своём суждении. И ты понимала, что со мной будет после этого. Я хотел, очень сильно, обнять тебя, успокоить, убедить в том, что мы справимся со всем, сможем пройти через все трудности…       Но не сумел.       Я не мог коснуться тебя, что мне уже было известно из ранних попыток. Само собой, меня это не могло остановить, но всё было бесполезно; мои руки просто проходили сквозь тебя. На самом деле, от этого больно, но нагружать тебя ещё и своими душевными проблемами — последнее, чего мне хотелось. Поэтому я просто терпел каждый раз, не пролив ни слезинки при тебе, хотя было желание и неслабое.       Пролил, и намного больше одной, я позже, уже по пути к деревне. Ты мне нужна, Хлоя…       Мне жаль, что я всё испортил."       Тем временем, бутылка с виски со стремительной скоростью опустошалась; к этому моменту напиток занимал меньше половины объёма стеклянной тары.       Полковник же останавливаться не собирался — слишком сильно он был погружен в историю обычного французского парня, исправляющего свою ошибку. Или последней мрази? Его мысли всё ещё были настолько запутанными, насколько это возможно.       "По приезде я сразу отправился к Клэр, благо квартиру она не меняла за эти года. Нет, этого я не знал и не мог знать, но проверить единственный её адрес, который у меня был, стоило. И мне повезло.       Я нажал на висевший около двери звонок, но звука не было. Сломан? Возможно, но его вид был слишком хорошего состояния для поломки. Рискнул бы даже предположить, что установили его в течение последнего месяца-двух. Что наиболее вероятно, так это — отсутствие электричества во всём доме, на что намекал выключенный свет в коридорах. Было, конечно, не слишком поздно — около шести часов вечера и на улице ещё светило солнце, но в проём с квартирами оно не попадало совсем(ввиду расположения входа в здание с теневой стороны и окон, открывавших всю ту же теневую сторону), из чего можно сделать вывод, что лампочки всё равно работали бы, даже в такое время.       Я несколько раз несильно, но достаточно громко, постучал по жёсткой стальной двери, обитой чёрным материалом, предположу, что искусственной кожей. Дверь мне открыл маленький маленький мальчик, на вид лет 5-6. — Жан, кто там? — прозвучал звонкий, знакомый мне голос из кухни, обращенный к ребёнку.       Я мог лишь непонимающе стоять в дверях. Неужели она оставила ребёнка? Или это другой? Но сроки совпадают, и почему она тогда назвала его моим именем? Пока я пытался найти ответы(желательно те, которые не добили бы меня), в прихожую с кухонной губкой и тарелкой в руке вышла сама Клэр. — Жан…       Она начала было говорить, когда в её глазах проступили слёзы. Я был последним, кого ожидали здесь увидеть. Но это были не слёзы горечи, боли или обиды; они были другими.       Клэр выронила, или умышленно бросила, находившееся в её руках и бросилась ко мне. Она оказалась у меня на груди и больше не могла и уж тем более, не хотела сдерживаться — слёзы падали мне на футболку, скапливаясь в одно большое серое пятно на груди. Такое же серое, как и то, что находится под кожей и гоняет кровь по моему телу. — Это он? — дрожащим голосом я спросил, имея в виду мальчика, продолжавшего непонимающе смотреть на нас. — Да…— тихо ответила она, видимо, вспомнив всё произошедшее между нами, ведь её ответ был полон боли. Она не хотела этого показывать, но не вышло.       Мальчик подошёл сзади и обнял свою мать, также ухом уловив её боль в последней фразе.       Насколько же конченным мудаком я был и, оказывается, не только с тобой. В этот момент я понял, что меня тревожит судьба своего сына и бывшей девушки, к которым нагрянутся из правоохранительных органов сразу после того, как мы всё сделаем. И я принял решение помочь им сбежать(что, забегая вперёд, уже удалось сделать). Конечно, это ещё на немного отложило конец, но если исправлять ошибки, то исправлять все.       Я не знаю, сколько времени мы так простояли, но явно немало. Когда же у нас получилось найти силы, мы прошли на кухню, чтобы обсудить всё. Мальчика Клэр отправила в свою комнату.       Комната была небольшой: справа у стены стоял небольшой столик, накрытый белой незапятнанной скатертью; с другой стороны стояли шкафы, холодильник, электрическая(на обед можно было не надеяться) плита и кран. На подоконнике я заметил стеклянную пепельницу.       Мы сели друг возле друга за столом; моя рука оказалась на её. Клэр заговорила: — Я переживала, Жан. — тихим, ещё немного всхлипывающим голосом, произнесла. — Почему? — да что же с этой девушкой не так? Беременной бросили её, но переживает она за меня. — Потому что ты не мог сделать того, чего сделал. Ты не поступил бы так… — её рука задрожала под моей; она хотела было выдернуть её, но я не позволил. — У меня были проблемы… — Клэр нервно захлопала глазами; её сердцебиение участилось, — они есть и сейчас, но сейчас мне нужна твоя помощь. — Моя помощь? — в этот раз задрожало всё её тело. Клэр пребывала в шоке от моих слов. — Да. — крепче сжимая её руку, спокойно сказал я. — Я помогу, только скажи как. — из её глаз снова потекли слёзы. Мой тревожный вид ей точно не помогал. — Спасибо. — наши взгляды пересеклись; по её взгляду я понял намерение потянуться к поцелую, чего я допускать не хотел. — Расскажи о себе: что было после того дня, про сына, как всё сейчас. — Ну, — она задумчиво протянула слово, — я не могла избавиться от твоего ребёнка, даже если бы то, что ты тогда сказал, было бы правдой. Поэтому я бросила учёбу и устроилась на работу, пока он не родился. Перед рождением пришлось уйти в декрет; брат помогал с деньгами. — в этот момент я вновь вспомнил о её сводном брате, которого ненавидел всей душой. Но стоит сказать, что в данной ситуации я ему благодарен. — Вернулась на работу так скоро, как только смогла, с тех пор потихоньку живём здесь. Раньше няня была, сейчас в детский сад ходит. — Почему ты его так назвала? — В честь тебя. Потому что ты лучший. Ты спас мне жизнь, и возможно, уже второй раз. — она верила в то, что говорит, но что-то в её взгляде не давало мне покоя.       Я встал и поднял её за руку, захватывая в свои объятия — это было той вещью, в которой она сейчас нуждалась. — Расскажи, что у тебя за проблемы и что я могу сделать. — тихо просопела девушка мне в грудь. — Прости меня, Клэр, но я не могу рассказать ничего о них, — я начал медленно гладить её по волосам — лишь для вашей безопасности. А тебе придётся просто постоять на шухере, ничего сложного. — Ты правда ничего не можешь сказать? — её ногти сильно вцепились мне в рукава, оставляя царапины(об этом я узнал позже, будучи под струями горячей воды в душе), хоть и не специально — ей просто хотелось прижаться ко мне настолько, насколько это возможно. Ведь я — её рыцарь на белом коне, спасавший свою принцессу отовсюду, а значит и продолжу это. Насколько это соответствует реальности, вы способны сами сказать, но в её разуме всё было именно так. — Правда. Но это не всё, — ещё более серьёзным тоном голоса я говорил эту часть — если ты согласишься, то тебе и сыну придётся покинуть страну и, скорее всего, навсегда. — Это что-то незаконное? — Незаконное, но правильное. — сказал я в попытках успокоить её, и у меня скорее вышло это, чем нет — с того дня я больше не видел её слёз, если не считать дня вечного расставания.       Клэр попросила переночевать меня в кровати с ней, без какого-либо продолжения, и я согласился. Даже если отбросить дело в сторону, это помогло бы мне следить за девушкой и её состоянием.       Вскоре после этого я передал Клэр накопленные(не совсем правильное слово, ведь умышленно я не копил, их просто было некуда девать, т.к развлечения перестали приносить мне удовольствие, да и зарплата у меня была неплохой) мною деньги и билеты на самолёт в Россию — Санкт-Петербург. Почему такой выбор? Всё просто — между странами крайне напряжённые отношения и на экстрадицию никто не согласится. Не знаю, насколько удобный вариант, но самый безопасный. Тех нескольких тысяч евро, что я дал, должно хватить на первое время в новой стране. Конечно, она пыталась отказаться от помощи, но это было бессмысленно — если не сейчас, то когда ещё мне их потратить?       Для сына мы наняли няньку на пару дней и уехали(да, нам пришлось добираться машиной, т.к с грузом, который я планировал взять в обратную дорогу, в самолёт не пустят) в Париж. До сих пор трудно осознавать, что это — не мой сон. Даже жаль, что всё так плохо заканчивается. Хотелось бы конечно мне другого финала для них двоих и, разумеется, тебя, Хлоя.       О происходившем в самом городе, я уже всё рассказал; дополнить остаётся лишь тем, что на обратной дороге никаких конфузов не возникло.       После возвращения мне оставалось сделать 2 вещи(не считая записей в дневнике, которыми я сейчас и занят) до того, как Луиза проснётся. Со снотворным меня не обманули — она действительно вырубилась дней на пять(сейчас идёт четвёртый, и надеюсь, что она очнётся завтра, как мне и обещали). А я и не сразу поверил в него, но решил рискнуть. Впрочем, риска особого и не было — если проснётся, то повторю дозу или вырублю насильно.       Первая из этих двух вещей — помощь Клэр и ребёнку с побегом. Можно ставить галочку рядом с этим пунктом, ведь выполнено успешно; они уже в России и хочется верить, что справятся со всем дерьмом. Вторая же вещь — месть моим старым неприятелям. О ком это я? Не знаю, помнишь ли ты о них, но говорю я про Джона и Алана — друзей убитого мною ранее Жульена.       На его могиле(находилась она на старом деревенском кладбище) я, кстати, Джона и нашёл. Оказалось, что он работает(или подрабатывает, как угодно) кладбищенским сторожем. Конечно, он меня узнал и конечно, он знал о случившемся между мной и его сестрой, но пистолет в руке решает многие проблемы, включая яростную тушу, желающую забить тебя до смерти. А если сделать предупредительный выстрел(глушитель хоть и не делал его полностью беззвучным, но сильно уменьшал количество шума) в землю, то эта же туша начнёт повиноваться и, не причиняя неудобств, сядет за вами в машину.       А если ему ещё и прострелить ногу в районе между пальцами и ступнёй, то он запоет похлеще любого соловья и выдаст любую информацию, в том числе и адрес своего друга, также интересовавшего меня.       Я перевязал ему руки с ногами и отправился по полученному адресу. Выманить Алана на улицу оказалось несложно — одного сообщения с телефона, с просьбой выскочить, старого друга было достаточно.       Алан вышел на улицу и был вынужден повторить действия своего друга, улёгшись рядом с ним на заднем сиденье, также со связанными руками и ногами. Доехав обратно до дома, я выкинул их обоих на траву и застрелил. Может, они молили о пощаде, может и нет — слушать их слишком времязатратно, чего я не могу себе позволить. Буду честным, я и так слишком долго возился с ними, чего они не заслуживали.       Я занёс их в дом и это было моим последним, на данный момент времени, действием. Теперь же мне просто остаётся дождаться пробуждения Луизы и закончить всё это, после чего я вернусь сюда и напишу свои последние слова."       Бутылка виски продолжала опустошаться и вот теперь в ней оставался небольшой слой алкоголя на дне.       "Луиза очнулась несколько… Нет, 17 часов назад. — Жан… Это часть игры? — улыбчиво произнесла, только-только отходя ото сна. — Если так, то мне чертовски нравится. — она добавила, заметив, что висит посередине комнаты на цепях, прикреплённых к углам потолка. Лишь ноги её были свободными.       Я молча взял скальпель со стола, располагавшегося за её спиной, из-за чего она не могла видеть этого.       Девушка закричала после соприкосновения медицинского инструмента с её плечом. Надрез был несоизмеримо маленьким по сравнению с силой её крика. — Отлично, усилитель ещё не выветрился. — произнёс я, выходя к её лицу. — Тебе нравится и такое? — она хотела было посмеяться, но остановилась — заметила два трупа с простреленными лбами на полу в углу комнаты. — Знакомься, это Алан и Джон; кто из них кто вряд ли имеет значение, но если тебе интересно, то Алан — тот, который чуть правее от тебя. Только не обращай внимания на то, что они мертвы — у тебя будет достаточно времени пообщаться с ними в Аду. — Чт… Почему… — по взгляду Луизы было видно, что осознала мои намерения, хоть и в глубине души теплилась надежда на то, что это — просто глупый розыгрыш. — Просто настало время закончить то, что я начал ещё в школе. — я быстро разрушил последние огоньки пылавшего в ней костра надежды. — Видишь ли, ты — последняя оставшаяся в живых причина её смерти. И это нужно исправить. — Чьей смерти?.. — ужас от надвигающегося пробирал всё её тело. А ведь она ещё и не видела даже половины заготовленного мною добра, лежащего сейчас на том же столике, что и скальпель. — Хлои. Помнишь, как убила её? Именно после тебя она покончила с жизнью. Виноватым был и заслуживал смерти каждый из нас, но ты… Но ты — худшее. Ты добила её и теперь будешь страдать, пока не потеряешь достаточно крови, чтобы навсегда закрыть глаза и провалиться в бездну к чёрту. — я наклонился к её уху и начал медленно шептать. — Поверь мне, я сделаю всё, чтобы продлить твою жизнь, а соответственно и твои страдания, настолько, насколько это возможно. — Ты… Т-ты сделал не меньше дерьма ей! — паника охватывала её всё сильнее с каждым мгновением. — Да. Ты права и меня тоже ожидает наказание, но так случилось, что я оказался единственным, готовым вершить справедливость. Поэтому и наказание мне получать последним. — я хладнокровно ответил ей и вновь прошёл к столу, положив на место скальпель и взяв следующий инструмент.       Им оказался старый дедовский топор. Резать что-либо Луизе конечно рано, но его тыльной стороной сломать пару костей — самое то. Не то чтобы со всей силой, но неплохо приложившись, я ударил по её нижнему ребру. Хруст костей и её крики идеально дополняли друг друга, создавая некую симфонию справедливости, гревшую мои уши.       Следующим был удар по левому колену, раздробивший(естественно, я не проверял и возможности у меня не было, но звук говорил о многом) коленную чашечку. В этот раз её крик оказался настолько громким, что я даже задумался о кляпе или же более радикальном методе — ампутации языка, но всё же решил пока что не делать этого. Лес должен был впитать в себя все её крики и стоны, заправленные мольбами остановиться в этом бутерброде из звуков.       После удара в колено я решил остановиться и перейти к следующему запланированному мероприятию — болевой шок всё-таки невозможно было предугадать.       Я взял со стола пять маленьких иголок и вернулся к моему заложнику, если так можно сказать. — З-зачем они?.. — больно простонала девушка, не будучи знакомой с пытками из прошлых веков. — Одна из разновидностей пыток, применявшихся в древности, например, на Руси. Иголки вгоняют под ногти, чтобы заставить виновного сознаться в чём-либо. Правда, слушать мне от тебя нечего — не поможет, даже если признаешься в чём-то, чего я не знаю.       Я договорил и принялся за дело — быстро была вогнана первая иголка, вторая, третья… И так до конца, пока они не закончились, оказавшись все под ногтями пальцев правой руки. Да, все из них были на правой, ведь левая мне ещё пригодится.       Кровь стекала вниз по её рукам до самых ног и падала на пол с характерным звуком капающей воды, что было хорошо слышно, как и мне, так и Луизе, пока я отходил за очередным прибором, необходимым для продолжения. — Помнишь тот день? — в этот момент девушка заговорила, как мне показалось, из последних сил. — Какой? — Когда мы впервые встретились, в средней школе. Ты и Карим тогда сидели на качелях на детской площадке, а я убегала от отца, нашедшего моё тело достаточно привлекательным для переступления через все моральные и уголовные нормы. Шла зима, а я выбежала из дома в одном белье — мама тогда была на работе и дома никто не помог бы мне — сильно простудилась потом. Но сохранила свою девственность и встретила вас. А вы дали мне куртку(которая, может и не сильно спасала снаружи, но внутри грела сильнее любого костра) и позволили побыть дома у Карима до вечера, когда у меня появилась бы возможность дозвониться до матери. В последнем твоей заслуги немного, но всё же — вы спасли меня. — слеза(вернее, они текли давно, но эта была другой, одиночной) потекла из её глаза. — И нахуя ты сейчас мне напоминаешь обо всём этом? — само собой, я злился, хотя и давал ей возможность договорить. — Спросить хочу. Знай ты тогда, что случится, сделал бы ты всё то же самое? — после этих слов она посмотрела на меня тем взглядом, которым смотрят щенята на своих хозяев, когда нарушили какое-то правило и получили выговор, а теперь надеются сманипулировать вами. Но Луиза не манипулировала — её глаза были такими же честными, как и всегда и всё, о чём они просили — честный ответ. — Нет. Я сделал бы всё, чтобы никогда в жизни не встречаться с тобой. — как деревянный кол, я умышленно вонзал каждое слово ей в сердце, подобрав подходящую для этого интонацию. — А я всё равно прибежала бы к вам, зная, что всё закончится смертью и пытками. За счастье нужно платить, так? А я была так счастлива, как не смогла бы быть при любом другом повороте событий. — лёгкая улыбка появилась на её лице.       Я мог бы выдержать любые её слова, но не улыбку. Кулаки сами направились на встречу с её лицом, не спрашивая у меня разрешения. Как будто смысл спрашивать был…       Всё её лицо и мои руки оказались в крови — её сломанные нос и челюсть(как верхняя, так и нижняя) стоили той небольшой боли в руках после ударов.       Отдышавшись после прилива ярости, я вернулся к столу и взял плоскогубцы(извините, но лечение у нас бесплатное и оборудование соответствующее) для удаления инородных тел из полости рта пациентки.       Зубы и брызги крови летели во все стороны — один из зубов даже долетел до тел в углу комнаты и присоединился к ним, упав одному из них на пропитавшую кровь футболку. В остальном операция прошла успешно, если не считать двух зубов, которые не получилось вырвать полностью, и чьи части остались во рту Луизы.       Теперь же я захотел вернуться ко второй её руке, оставшейся без внимания с самого начала вплоть до настоящего момента. Для этого, правда, пришлось вызволить руку из цепи, но даже, если бы она сейчас неимоверным чудом высвободилась и пыталась бежать, с раздробленным коленом она не дошла бы и до входной двери, не говоря о километрах побега в лесу до ближайшей цивилизации, о расположении которой она не знает ничего. Всё это позволяло мне не волноваться и спокойно пойти за переносными тисками, также заранее приготовленными мною.       Ладонь как влитая вошла в рабочую область тисков, после чего я начал крутить, сдавливая её руку. Прошло меньше минуты неспешного темпа, когда рука сильно опухла в пальцах и послушался первый звук костей. Ещё через полминуты тиски сомкнулись настолько, насколько 30-ти летние тиски могли сомкнуться вообще. В песок конечно рука не превратилась, но меня устраивало и получившееся, а именно — 2 пальца(безымянный и средний), упавшие на пол, будучи не в состоянии больше держаться с остальным телом. Оставшиеся пальцы, хоть и остались каким-то чудом, но держались, как говорится, "на соплях".       Оставалось два последних шага, которые я хотел сделать. Для первого из них мне вновь понадобился скальпель, но в этот раз мне повезло не видеть лица Луизы. Или не повезло не увидеть её страдания и залиты слезами глаза.       Со стороны спины я подошёл к жертве и медленно начал резать верхние слои кожи скальпелем, начиная с задней стороны плеча(вернее, чуть ниже под ним) прямой линией вниз до самой поясницы. Ещё одна линия, параллельной этой, их соединения вверху и внизу — и у нас есть прекрасный срез спины, откуда с того места, где раньше располагалась кожа, теперь на меня глядят ярко-красные мышцы, истекающие кровью. Кожа летит на пол — нужна мне была не она, а страдания и крики девушки, с чьей спины по живому срезают кожу. И я получил то, чего хотел.       И последнее, что я собирался сделать перед окончательным убийством — ампутация двух более не нужных Луизе частей тела. Для первой — её слишком длинного языка — хватило и обычных хирургических ножниц. Для второй же — левой ноги — потребовался топор(теперь уже лезвием вперёд) и множество ударов со всей силы. Но цель свою я выполнил — вся нога ниже начала бедра отрублена и лежит на полу под девушкой, пока из места среза во все стороны летят брызги ярко-алой крови.       В эту секунду моего плеча коснулись сзади. Я обернулся, но и по одному прикосновению мне стало понятно, что это ты, Хлоя. В моих ушах по-прежнему стоит её крик, даже не смотря на отрезанный язык, но ты сказала, что она умерла. Я верю тебе и буду считать, что проблема лишь у меня в голове. Могло ли это продолжаться приличное количество времени? Я не знаю, но наверное, да. Впрочем, сейчас это — последнее, что имеет смысл, важны сейчас другие вещи. Вернее, вещь — ты позвала меня пойти с собой. И я пойду, как только допишу это — ты всё ещё стоишь рядом и держишь меня за плечо.       Время для моих последних слов.       Верите ли вы в справедливость? В то, что человек, сделавший зло, всегда получает то же самое? Карма, как её называют в буддизме. Я не верю в высшие силы, вершащие справедливость или судьбу. Я не верю в карму. Но я верю в людей. Верю в то, что люди должны брать ситуацию в руки и добиваться справедливости, когда это необходимо. Обязательно ли для этого убивать? Не знаю, но в моём случае это было единственным способом оплатить за всё, что мы совершили с тобой, Хлоя. Но даже так мы не отбыли наказание сполна, и я сейчас беру в расчёт лишь тебя, не думая о десятках других наших жертв.       Прости меня, Хлоя. Я люблю тебя и буду любить вечно, но сейчас это конец. Мне остаётся лишь надеяться на то, что мы сможем встретиться ещё хотя бы раз(так, как ты мне этого обещаешь сейчас, стоя надо мной). А пока — пистолет заряжен и пальцы не дрожат."       Полковник вновь встал из-за стола с бутылкой(уже пустой, видимо стало привычкой) в руке и достал из кармана телефон, шатаясь подходя к двери. Он не с первой попытки, но сумел набрать номер и совершить вызов. — Что? — из телефона простонал сонный мужской голос, явно недовольный тем, что его разбудили. — Быстро дуй ко мне в квартиру! — практически проревев, отвечал пьяный полковник. — Ты опять набухался? Три часа ночи, му… — Заткнись, — не давая собеседнику договорить, перебил. — у меня есть вещь, которая сделает тебе карьеру. Даю тебе полчаса. — договорил мужчина, сбросив трубку и покидая свой кабинет.