Пряничный конь

      После ухода Генриха Карловича я некоторое время просидел в раздумьях. Пока что он ничего не попросил, если не считать странного интереса к Эжену. Впрочем, если он действительно воспитан и образован, то не так уж это и странно, хороший камердинер и в столице ценится на вес золота. Я же склонялся к мнению, что его упёртость и своенравность не позволяли говорить о какой-либо его ценности в качестве прислуги. Сосед этого, конечно, мог и не знать, а тётушка вполне могла так расхвалить ему свою собственность, что любой волей-неволей возжелал бы её заполучить. В остальном же ни о каких денежных долгах или земельных спорах он не обмолвился, и опасения мои не оправдались. Вероятно, действительно зашёл познакомиться.       Я взглянул на часы. Визит соседа отнял без малого час. Необходимо было теперь же заняться делами. Я вышел из гостиной и, проходя переднюю, заглянул в комнатушку Евгения. Прежде мне не приходилось в ней бывать. Евгений сидел на лежанке за столом и дремал, подперев голову руками. Увидев меня, торопливо встал.       — Вы звали меня? — спросил он немного испуганно.       — Успокойся, не звал.       Я мельком оглядел убранство. Лежанка, стол со стопками каких-то бумаг, большой кованый сундук, гитара на стене, окно. Было хоть и бедно, но аккуратно. На полу лежали чистые половички. Реакция Евгения мне понравилась, видно, чему-то я его всё же научил.       — Я сейчас буду занят. Ты мне пока не нужен. Дочистишь серебро и до пяти часов можешь выходить.       В одиночестве я ходил по саду. Что делать с принадлежащими мне деревнями, я уже примерно знал. Всё это было хотя и хлопотным, но вполне ясным делом, которое можно было поручить управляющему, стоило только найти подходящего мне человека. Больше меня занимала усадьба. Вчера, по приезде, она произвела на меня гнетущее впечатление, и я был уверен, что, закончив дела, более не появлюсь здесь. Сегодня я подумывал о том, что владеть загородным имением и время от времени наезжать в него не так уж и дурно. Проведя здесь некоторое время, я чувствовал, как мои столичные дела перестают всецело занимать мои мысли, отступают, и, пожалуй, это было приятно. Право же, теперь прибавилось иных забот. В первую очередь мне хотелось заняться усадьбой. Кроме того, беспокоило и само положение моего имения. Слухи и разговоры о грядущей эмансипации сильно беспокоили меня и раньше, сулили хаос и полное крушение всех порядков, однако теперь я имел непосредственное отношение к этому вопросу и опасался, что все мои усилия обесценятся скорее, чем я начну получать хоть какой-то результат. В хорошее же время тётушка решила помереть и оставить мне наследство! Ожидать я мог чего угодно, и, вступая в наследство, я отчасти чувствовал себя входящим в клетку со львом: немудрено представить, что способна творить толпа полудиких тёмных крестьян, внезапно получивших волю. Единственным выходом было успеть приручить льва раньше, и подавить любые возможные зачатки бунта. Не мешало и продумать несколько возможных стратегий, позволяющих понести наименьшие потери в случае, если реформа всё же будет проведена. Пока же я решил больше действовать, нежели размышлять об этом.       Обойдя сад, я решил начать с него. Усадьба всё ж-таки была тем лицом, по которому судят о её хозяине, и в моём случае лицо это было непрезентабельным, да и ходить среди беспорядочных зарослей кустарников и старых деревьев было занятием не из приятных. Прохаживаясь между старых лип и берёз, я то и дело ловил себя на том, что мне немного не по себе. Отчего-то пугала чаща старого парка, но даже и в саду сцепившиеся ветвями кустарники, толстые стволы деревьев навевали на меня плохо понятную тоску. Может быть, впрочем, играла свою роль и погода: после ясного утра небо заволокло тучами, дул прохладный ветер, и в саду, лишённом пока листвы, было мрачновато. Наметив, что следует сделать, я на коляске отправился в ближайшую деревню, чтобы, взяв управляющего, присмотреться к настроениям крестьян и воочию ознакомиться с тем, что там происходит. В этих мелких хлопотах прошёл день, и домой я вернулся уже после пяти. Эжен был, вопреки моим опасениям, дома. Переодевшись в халат, я велел ему вычистить мой костюм, поскольку на следующий день собирался по делу в Калязин, и он без споров подчинился. На продолжение утренних скабрёзных настроений моих не было сил. Вечером, от нечего делать, я отыскал среди тётушкиных книг что-то относительно удобоваримое и устроился с книгой в гостиной. В какой-то момент я поймал себя на мысли, что давно уже не сидел так, ни о чём решительно не размышляя, да и вообще не отвлекался от своих дел вот так, запросто, без выпивки, виста, компании знакомых и приятных необременительных связей. Долго так жить я бы, впрочем, не смог, но время от времени… К тому же, можно было и совмещать.       Представился мне со всей отчётливостью Эжен, сидящий рядом со мной и ласково перебирающий мои волосы, и было это даже в мыслях так приятно, что я прикрыл глаза. Я мог приказать ему в любой момент, но хотелось иначе. Хотелось, чтобы он слушался меня не из страха, а потому, что это было бы единственным и естественным внутренним состоянием его, и он бы искренне и легко принимал своё положение. Сейчас же я знал, что это не так. Эх, тётушка-тётушка, а также и все прочие доморощенные просветители… В своём желании просвещать они не только подкладывают пороховой заряд под благоденствие своё и потомков, но и самим подопечным своим чинят тем самым не меньшее зло. Кто умножает познания, умножает скорбь. Счастливы звери, не знающие своей смерти, счастливы крестьяне в зверином своём неведении, и воспитывать в духе свободомыслия дворового, самим мировым порядком к жизни такой не предназначенного — не это ли есть величайшая жестокость, меч о двух концах? Нет, просвещать их надо в той лишь мере, чтобы держать в узде, и не более. Впрочем, может статься, что норовом своим Эжен меня и привлёк… Именно такой, чистенький, самоуверенный и относительно учёный. Что ж, значит, такова его доля. И всё же дурная кровь, чёрная кость. Простоват, а сердцу не прикажешь — иногда тянет и к такой пакости, что только диву даёшься. Как избалованного ребёнка при обилии дорогих игрушек тянет к кустарному грубому конику, выструганному каким-нибудь мужиком да привезённому на ярмарку. Я понял, что книгу давно уже не читаю, и в неясном мне самому смятении позвонил в колокольчик. Вошедшего с некоторой вопросительной ленцой Эжена я долго расспрашивал о том, каковы были сношения барыни с уездным дворянством, кто бывал вхож в усадьбу да какие дела она вела в городе, и он снова отвечал мне спокойно, непринуждённо и с таким внутренним достоинством, будто был мне ровней. Я снова почувствовал, что испытываю к нему раздражение. С другой стороны, он слушался меня, и я смел надеяться, что рано или поздно смогу укоренить в нём желательные для меня качества. Пока я ещё раздумывал, брать ли его с собой в Петербург. С одной стороны, в слугах я там не нуждался, с другой — сдаваться и бросать дело на полдороги, смирившись с его поведением, было не в моих обычаях, я уже испытывал некий азарт, к тому же, он интересовал меня не столько в качестве прислуги. Отметил я и то, что, несмотря на раздражение, которое он у меня время от времени вызывал, в его присутствии я испытывал странное и приятное, неведомое мне прежде чувство, которое я назвал бы смесью вожделения, тепла и безмятежности.       — Пододвинь стул и сядь рядом со мной, — велел я. — Помассируй мне виски.       Он неслышно пододвинул стул и подошёл. Я закрыл глаза. Осторожно и ласково, как касаются руки самых дорогих и искусных куафёров, коснулись меня его прохладные сильные пальцы, слегка нажали на виски. Тут же он завозился и зашуршал, устраиваясь удобнее, и в тишине я слышал его сосредоточенное дыхание. Любопытно, право, какие поручения давала ему тётушка… Ведь и о материнском чувстве, из соображений благонравия, можно наплести соседу что угодно. Больно уж хорош собой, шельма!.. Впрочем, прикосновения его довольно быстро спутали мои мысли. Отчего ж у него всегда такие прохладные руки? Никак, волнуется? Нет, когда он был послушен, он решительно бывал великолепен. Еле касаясь, бережно, но в то же время ощутимо и обстоятельно он круговыми движениями массировал виски, и чудились в этом прикосновении и бесхитростное лукавство, и ласка, и игра, и трогательно-искренняя заботливость. Его рукам хотелось податься навстречу. В какой-то момент мне показалось, что я засыпаю. В следующий — что вечер этот нам неплохо бы продолжить у меня в опочивальне. И тут же, будто облитый ледяной водой, я взял себя в руки и даже сел на диване, почти оттолкнув его.       Мне стало досадно, что столько места в моих мыслях занимает какой-то дворовый, да ещё такой наглый и злонравный. Терять волю от близости его, по крайней мере теперь, пока сам он мнит себя независимым, я не собирался. С сожалением мне пришлось отказаться от мысли взять его к себе в постель. Как бы не возомнил о себе ещё больше, как бы не решил, залюбленный и обласканный, что он для меня значит более, чем средство приятно провести время. Знавал я и в Петербурге таких, что после кратковременных ласк воображали невесть что и донимали письмами и визитами. Сейчас же это было прямо опасно. Слушаться он может перестать вовсе, а по нынешним временам, не ровен час, вообще вздумает бунтовать.       — Ну хорошо, теперь иди, — сказал я в меру благосклонно. — Смотри, чтоб завтра утром платье было готово.       — Я его уже почистил.       — Хорошо. Ну, теперь ступай, ступай, — нетерпеливо махнул я рукой и попытался вновь погрузиться в чтение.       Ещё пара дней прошла тихо, я почти не обращал на него внимания, только отдавал указания, и он когда-то более, когда-то менее охотно, но исполнял их. Мои же мысли были заняты крестьянским вопросом и усадьбой. Пока я подумывал о том, чтобы выслать наиболее ненадёжных и склонных к буйству крестьян в Сибирь и, возможно, сделать то же с частью разросшейся до неприличных размеров, но бестолковой дворни. В усадьбу же я позвал нескольких крестьян, подрядившихся вырубить и выкорчевать ненужное, и из столицы выписал садовника, что должен был прибыть со дня на день. На третий день после полудня, когда начались работы в саду, я сидел у себя в кабинете и обдумывал несколько важных писем: к уездному предводителю дворянства, губернатору и паре уездных помещиков, с которыми успел за эти дни сойтись в Калязине, и которые были солидарны со мной в вопросе о крестьянах и земле. Эжену я в тот час позволил покинуть дом, не испытывая в нём нужды. В тот самый момент, когда я размышлял, как лучше подобраться в письме к губернатору к важному и щекотливому вопросу, и почти поймал какую-то дельную мысль, дверь без стука распахнулась и он влетел необычно взволнованный.       — Барин, там мужики в вашем саду деревья рубят! Ещё говорят, дескать вы сами приказали.       Таким я его ещё не видел. Кажется, впервые что-то по-настоящему вызвало в нём какие-либо чувства. Разозлённый тем, что меня отвлекли столь бесцеремонным образом, я оглядел его и снова склонился к письму.       — Так уж и рубят? — холодно спросил я.       — Да вы сами посмотрите! Уже пять берёз, три липы, жасмин весь выдернули, сирень кое-где порубили.       — Так я приказал, они и рубят.       — Вы? — он замер и с болезненным, неверящим выражением посмотрел на меня. — Зачем?       — Послушай, — я встал и подошёл к нему вплотную, но он не отступил. — Не кажется ли тебе, что это не твоё дело? И вообще, ты больно много позволяешь себе. Ужель я должен отчитываться тебе, холопу, о своих решениях?       — Не трогайте же хотя бы берёзу, — простонал он, вовсе не замечая моих угрожающих интонаций.       — Какую ещё берёзу? Ты, никак, рехнулся?       — Кривую, что у калитки, — он закрыл глаза, и мне показалось, что он сию же минуту лишится чувств от волнения.       — Это где две, что ль?       — Да.       — Так ты теперь же иди туда, да скажи, чтоб их немедля срубили. Я вечером схожу проверить.       В удивлённо распахнувшихся глазах его я увидел любопытную гамму чувств. Мешались в них удивление и боль с отвращением, а потом всё это сменилось глухим бараньим упрямством.       — Я не пойду, — спокойно и нагло заявил он.       — Пойдёшь, — я постарался сохранять такое же спокойствие, но удавалось мне это с трудом. — Теперь же пойдёшь.       — Пожалуйста, — глухо простонал он, не трогаясь с места и снова закрыв глаза.       Весь этот балаган начинал мне надоедать. С чего он так помешался на этих берёзах, я не знал и не хотел знать, но то, что он отказывался повиноваться, да ещё влетел ко мне без позволения и оторвал от дел, приводило меня в ярость. Желая прекратить отвратительную сцену, я подошёл к двери, попутно отвесив Эжену вескую оплеуху, и высунулся в коридор:       — Тришка! Тришка, где тебя чёрт носит?       Примчался один из лакеев, остановился у двери, переминаясь с ноги на ногу и тупо глядя на меня в ожидании приказания.       — Тришка, поди к мужикам да скажи, чтоб берёзу, что у калитки в сад, срубили сейчас же.       В его мутных глазах мелькнуло что-то похожее на удивление, но тут же их снова заволокло, он развернулся и вышел. Я вернулся к столу. Эжен стоял столбом на прежнем месте, и вдруг опустился, точнее, как-то осел на пол, оказавшись на коленях. Это меня удивило и, признаться, обрадовало. Ему это было полезно, а для меня, пожалуй, было хорошим знаком, и в другой ситуации я, может быть, и смилостивился бы, но теперь это означало бы пойти на поводу у него, ведшего себя возмутительно неподобающим образом. Да и вдоль дорожки на месте тех берёз я собирался посадить штамбовые липы. Впрочем, если б он попросил как следует, может, я и уступил бы…       — Пожалуйста, не надо их рубить, — тихо и спокойно попросил Эжен, избегая смотреть мне в глаза. — И сирень тоже не надо.       — Да ты совсем идиот?! — рассвирепел я и, сорвавшись, схватил со стола золочёный портсигар и швырнул в него. — А ну пшёл вон!       Портсигар с грохотом ударился о стену и открылся. Эжен, в последний момент увернувшись, вылетел за дверь, а я упал за стол и в приступе сильнейшего душевного волнения смял и изорвал составленное и законченное письмо к уездному предводителю.       После этого случая я намеренно не замечал его, предпочитая пользоваться услугами других дворовых, да и сам он, кажется, лишний раз старался не попадаться мне на глаза, а когда всё-таки попадался, был холоден и подчёркнуто-вежлив, и вновь исполнен какого-то тихого и спокойного достоинства. Исполнял он те указания, что не требовали непосредственного взаимодействия со мной: мёл полы, мыл окна, чистил платье. Я всё ещё был зол на него, но слишком занят, чтобы заняться им вплотную. Напряжение, между тем, росло, и я пребывал в нервном и раздражённом состоянии почти ежечасно.       Разрешилось всё неожиданно. Я должен был ехать по делу к одному из соседей, и ехать собирался верхом, однако конюх вывел ко мне плохо почищенного коня, а когда я указал ему на это, взялся спорить. Потеряв терпение, я схватил из стоящей тут же коляски кучерский кнут, толкнул конюха на землю и принялся вполсилы его охаживать. Краем глаза я видел, как стягивается дворня и, онемев, наблюдает издалека, как из конюшни выглядывают кучеры и конюхи, и про себя был доволен, что они видят. Демонстрация такая, пожалуй, им всем не мешала. В какой-то момент мою руку с кнутом перехватили сзади и довольно грубо удержали.       — Что ж вы делаете? — ну конечно, кто это ещё мог быть… — За что вы его?.. Володька!       Эжен рванулся к конюху, полез поднимать его и одновременно пытался укрыть собой. Я мгновенно успокоился, более того, меня посетило чувство удовлетворения, будто теперь же я мог разрешить давно мучившее меня дельце. Внешне же, пожалуй, сказать этого по мне было нельзя. Я рывком поднял его на ноги, схватил за шкирку и потащил в конюшню.       — На его место хочешь? Отлично-с. Я тебе это устрою.       Конюх, успевший слегка прийти в себя, метнулся было следом, но я наотмашь хлестнул его, не глядя, и попал, кажется, по лицу, и он замешкался и отстал. Затащив Эжена в конюшню, я выгнал наружу всю бывшую там челядь и запер дверь. Он вжался в стену и смотрел на меня недобро, а когда я подошёл, — зажмурился и отвернулся. Я сорвал с него сюртук и рубашку и отхлестал его до полуобморока, так, что от усталости свело руку. Сначала он пытался было вырываться, но потом затих и только вздрагивал. Потом я развернул его, извалянного в пыли и опилках, к себе лицом и он зашипел, оказавшись спиной на сене. Весь свой лоск и всю невозмутимость он растерял и был похож на потрёпанную ворону. Всё равно он был красив и привлекал меня, может быть, потому, что лицо его я не трогал, но в тот момент мне захотелось убить его, из одного лишь любопытства, чтобы посмотреть, каково это, а ещё потому, что совершенно свободно мог это сделать, и теперь же. Останавливало меня лишь то, что в таком случае его у меня больше не будет. Я весомо положил ладонь ему на горячее горло и со всей отчётливостью осознал, что ненавижу его. Его грудь тяжело и часто вздымалась, но сам он был почти без чувств. Я оглядел его тело. Он, как я и предполагал, был строен и хорошо сложен, и при элегантности своей был силён, в меру упитан, как откормленный упряжной конь, и приятен на ощупь. Тепло и сладко пахло сеном. Под пальцами у меня бился пульс, и было достаточно сжать руки, чтобы оборвать его. Ощущение было незнакомым и приятным, мне нравилось, что вся его бестолковая жизнь зависит от меня и вообще, и особенно в эту минуту. Более того, я осознал, что все перешедшие ко мне от тётки души зависят от меня точно так же, и дай время, я слажу с ними, и даже с этим разберусь. В каком-то смысле это было даже поинтереснее моей Петербургской жизни.       Я слегка сжал пальцы и увидел, как веки Эжена слегка дрогнули, и он напрягся и замер, перестав дышать. Значит, чувств он всё-таки не лишился, голубчик. Я сдавил чуть сильнее, чтобы припугнуть его, но, сделав над собой усилие, сразу отпустил: убивать его я всё же не собирался. Он приоткрыл глаза, глядя на меня уже без вызова, но с раздражающей меня печалью.       — Послушай-ка. Если тебя забавы ради подобрали с улицы, взяли в комнаты и выучили ходить на задних лапках, это не делает тебя свободным человеком. А тем более — равным господам. Вот и веди себя соответственно тому, что от тебя требуется. Ты меня понял?       — Понял, — тихо и безразлично ответил он.       — И не надейся на мой отъезд в Петербург. Я задержусь здесь на неопределённый срок. Возможно, насовсем.       Это решение пришло ко мне спонтанно, теперь же, но я был уверен, что так и поступлю. Как бы ни было здесь скучно и как банальны ни были здешние развлечения, я всё же находил здесь такое, чего не могла мне предложить моя столичная жизнь, а наследство, перешедшее мне от тётки, давало возможность оставить службу. В Калязине, кроме того, обнаружил я вполне приличное общество, а здесь, в поместье, чувствовал за собой такие возможности, которых не знал в Петербурге. За несколько дней, проведённых здесь, привык я и к этому затишью и спокойствию, а дела, что мне предстояло решить, в идеальном случае требовали моего присутствия. Поэтому высказанное теперь решение я не мог назвать опрометчивым. Понравилось мне и то, как Эжен, услышав это, отвернулся.       — Из-за тебя я опоздаю к Григорию Григорьевичу, — недовольно бросил я, отряхнул кое-как с себя сенную труху и, на прощание слегка пнув его ногой в бок, вышел: с визитом действительно более тянуть было нельзя.       Как только я открыл дверь, в конюшню бросился давешний конюх, с которого всё началось, за ним повалил народ, но я уже не обратил на это внимания, кликнул кучера и отбыл в коляске. Чистить или переменять коня было уж некогда.