Часть 4
20 мая 2021 г., 23:20
Стояли дивные тёплые дни. Мне было жаль, что больше не заедет ко мне Анна Владимировна с милым Евгением, но заезжали и заходили другие, и одиночеством я не страдал. По средам и воскресеньям я, как обычно, бывал в больнице и возился с крестьянами, в остальные дни меня всё больше тянуло в луга, пропадать с утра до вечера среди просыпающегося буйства жизни. Иногда, в особо живописные и сентиментальные дни брался я и за кисть, сидя на балконе мезонина, и тогда Тимофей, подавая мне чай, посмеивался, что «барин опять малюет», за что получал от меня ласковые подзатыльники и был собой очень доволен. К картинам своим я относился несерьёзно, да и ей-богу, как я мог ещё относиться к своей милой дилетантской слабости, но нравилось мне и смешивать краски, и самому натягивать холст, и сидеть на балконе, глядя, как сверкает на солнце светлая и нежная ещё зелень, как за берёзовыми кронами потихоньку розовеет небо и солнце катится вниз, слушать, как заводит песню соловей, а в пруду устраивают свой оглушительный концерт лягушки. И, набрасывая этюды, я отдыхал так, как не отдыхал ни от чего другого. Откуда-то тянуло дымом и совсем уже под вечер слышно было, как далеко, в деревне, поют крестьяне. Лишь когда начинало смеркаться и писать становилось более невозможно, я уходил в дом, чтобы приятно провести остаток дня с книгой или с кем-нибудь из своих милых амантов. Иногда же, когда я желал чего-то иного, того, куда звало меня сердце и моя неисправимая романтичность, я уходил пройтись по знакомым местам, но Евгения с приезда нового барина более не встречал, вероятно, он теперь бывал занят.
Временами всё ещё жалел я, что не удалось забрать его себе. С другой стороны, думал я, ему самому лучше там, где он вырос и прожил всю жизнь, а ко мне он, может быть, и не хочет. Помнился мне и его смутный ответ на мой прямой вопрос. Будь моя воля, конечно, я спрашивать его не стал бы вовсе, а взял бы к себе без разговоров, но что толку в таких бесплодных мечтаниях? Для дел любовных хватало мне моей прислуги, для умного разговора — наезжающих гостей да приятелей-соседей, и желание сочетать это в одном человеке было уже барской прихотью и капризом, что исполняется, конечно, не у всех. Я и так был вполне счастлив. К тому же, даже мои Стёпка с Тимошкой, хоть и жили в основном дружно, временами начинали ревновать меня друг к другу и походили тогда на двух разъярённых петухов, и если их мне удавалось утихомирить, то с появлением Евгения, пожалуй, я бы просто-напросто не успевал уделить внимание всем троим. Да и казалось мне, что получи я его, и никто другой стал бы мне не нужен. Может, потому лишь казалось, что моим он не был, и оттого был особенно желанным, не могу судить. Будь жива Анна Владимировна, я и помыслить не смел бы о том, чтобы получить его, да и вообще прежде не мучился его недосягаемостью, вполне довольствуясь лишь нашими милыми короткими разговорами. Но тут, некоторое время видя Евгения самого по себе и не зная, как сложится его дальнейшая судьба, я нафантазировал себе бог знает чего, и теперь уж расстаться со своими фантазиями было сложнее.
Через некоторое время после моего визита к Михаилу Викторовичу он нанёс мне ответный визит. Получив записку, я с чего-то решил, что сосед заедет с Евгением, как делала покойная Анна Владимировна, но он явился один, и спрашивать я не стал, рассудив, что это естественный порядок вещей, и в объяснении он не нуждается. Михаил Викторович выразил обеспокоенность грядущей реформой и всё хотел узнать у меня, как я намерен действовать. Ответ мой, что я в целом приветствую реформу, лишь бы она была проведена грамотно, его, по всей видимости, не удовлетворил, и он предпочёл перевести разговор на отвлечённые светские темы. Потом мы немного прошлись с ним по саду и он, пригласив меня зайти к нему на днях, уехал. Приглашение его я принял, но, честно говоря, в большей мере из желания видеть Евгения, нежели из интереса к его хозяину.
Уже на подходе к усадьбе, — я всегда любил ходить к ним пешком, благо, от моего Серебряникова до Сосновки по короткой дороге было всего две версты, — поразился я изменениям, произошедшим с ней. У калитки, ведущей в сад, лежали две срубленные берёзы, что росли от одного корня, и молодые листочки их, только распустившиеся, успели уже увять. Я остановился и присел на ограду из двух параллельных земле жердей. У этих берёз частенько любила в окружении дворни стоять Анна Владимировна и издалека высматривать гостей, что шли через луг, от реки — так всегда приходили свои, официальные же визитёры и гости издалека въезжали с другой стороны, через каменные ворота и парк. До этих же берёз ходили мы с Евгением, когда я, просидев у Анны Владимировны весь вечер, выпив самовар чая и обсудив всё, что только можно, собирался уже уходить, и она подзывала его и ласково велела: «Енюша, проводи Генриха Карловича до калитки». Я тогда заводил с ним какой-нибудь разговор и шёл нарочно не торопясь, но и дойдя до калитки, по полчаса простаивал с ним, болтая о какой-нибудь чепухе, и берёза нежно шелестела над нами своими листьями. Помнилось мне его всегда немного сонное по-крестьянски лицо и то, как он своей красивой широкой ладонью касался ствола, приобнимая его, и щурился на солнце, и отвечал мне ласково, умно и как будто немного лениво, а потом уж, когда я уходил, садился на эту ограду и глядел то ли как солнце медленно катится за реку, то ли мне вслед. Теперь сердце у меня больно защемило. Впрочем, новый барин вправе был распоряжаться усадьбой по своему усмотрению, и не мне было судить. В саду деревья тоже заметно поредели, и стволы их, ещё не вывезенные, лежали там и сям как солдаты на поле боя. А вот зачем надо было избавляться от кустов жасмина и сирени, росших вдоль дорожек, я уж решительно не понимал.
Одно из окон в сад было открыто, и я заметил Евгения, что, забравшись на подоконник, мыл его. Я издали поздоровался с ним и вошёл в дом, где меня встретил хозяин. Между делом я осведомился, зачем он вырубает сад, и особенно — жасмин с сиренью, что уж решительно никому помешать не могли, а только украшали.
— Что ж вам всем так дались эти кусты! — фыркнул Михаил Викторович. — Они росли не на своём месте. Здесь будет ухожено.
Показалось мне, будто он чем-то сильно раздосадован. Я пожал плечами, оставшись при своём мнении, и больше к этой теме не возвращался, хотя и испытывал в связи со случившимся печаль, и сердце неприятно ныло. Мне нравилось прогуливаться по тенистым, благоухающим цветами дорожкам, разговаривая с Анной Владимировной, а то и в одиночку, нравилось встречать Евгения, приглашать его сесть на скамейку и расспрашивать о хозяйственных делах или беседовать с ним о литературе, нравилось, как в сумерках всё это буйство цветов и зелени живёт своей таинственной жизнью и мягко окружает и окутывает дом, пряча от посторонних глаз… Впрочем, у меня-то в саду всё оставалось по-старому, и гулять там я мог вволю, не стоило и горевать.
Михаил Викторович, как я мог понять, позвал меня с тем, чтобы навести кое-какие справки и обсудить кой-какие последние новости, и долго я у него не задержался. Когда я вышел, глянул на окна — окно было закрыто, и Евгения на нём уже не было.
Его я встретил на дворе. Он сидел на чурбаке для рубки дров и меланхолично наблюдал за гуляющими по двору курами и петухами. Я подозвал его к себе и дал ему десять копеек, от которых он, конечно, сперва начал отбрыкиваться.
— Пошли, проводишь меня до калитки, — сказал я и, вспомнив ожидающую там картину, вздохнул.
Евгений нахмурился, но согласился, обернувшись зачем-то на усадебный дом.
— Как тебе живётся теперь? — спрашивал я, пока шли через сад.
— Не жалуюсь, — смутно ответил он, и я не нашёл, что ещё спросить.
В молчании подошли к калитке. Я остановился, стараясь не смотреть в сторону поваленных берёз. Евгений облокотился об ограду.
— Сад-то наш видели? — спросил он вдруг, глядя вдаль, на луга и на реку.
— Видел…
— Вот и душа моя так же, — сказал он вдруг, с силой хлопнул по оградной жерди и коротко взглянул на меня. — Пойду, Генрих Карлович, дел много.
Не дожидаясь ответа, он развернулся и пошёл к дому. В безотчётном порыве я хотел было позвать его, да раздумал: ну что я мог ещё ему сказать?
После я долго не видел его: не было случая. Михаил Викторович с тех пор уж больше не заходил, я тоже не спешил нанести ему визит, а в прогулках своих я Евгения давно уж не встречал. Постепенно свыкся я и со смертью Анны Владимировны, и с переменами в Сосновке, и мысленно всё реже возвращался туда. Мои дела шли прекрасно, и настроения моего ничто не омрачало, разве только мальчики мои, вновь затеявшие ссориться, да тяжёлый крестьянин в больнице, которого лошадь ударила копытом в грудь. К тому же, с установившейся тёплой погодой и твёрдыми дорогами ко мне зачастили гости, и в доме всегда был кто-то, кто не давал погружаться в меланхолию.
На исходе мая лишь принесли ко мне записку от соседа с предложением зайти вечером, сыграть в вист. Дел у меня особенных в тот день не было, и я, поразмыслив, пошёл. Перемены обозначились ещё сильнее и поразили меня. Вдоль дорожек теперь были высажены розы и штамбовые деревья, разбиты клумбы. Сами дорожки теперь также изменились и не петляли больше, а расходились прямыми лучами из центра, резали сад на квадраты. Сад был теперь неузнаваем, и выглядел совсем чужим, незнакомым. Лишь в немногих его участках сохранились признаки былого: старые деревья, кусты. У одного из кустов сирени, что цвела теперь буйным цветом, я увидел Евгения, который ломал ветки её в букет, и прежде, чем идти в дом, подошёл к нему. Никогда ещё я не видел его таким. Он был бледен, а взгляд… Что это был за взгляд! Уставший и измученный, как у затравленного зверя. Он вздрогнул, увидев меня, а потом неясная радость мелькнула в его глазах и тут же погасла.
— Енюша, всё ли у тебя хорошо? — спросил я с тревогой, коснулся его руки. — Что-то ты неважно выглядишь, бледный какой…
— Спасибо, Генрих Карлович, всё хорошо. Болел я, да вот только оправился, оттого и бледный.
— Что же с тобой было? — я внимательно пригляделся к нему, не вспоминая об обычной своей игривости, что чувствовал при виде него. — Зачем меня не пригласили?
— Замёрз, верно, где-то. На земле полежал. Земля-то в мае холодная, сами знаете. А вас чего ради зря беспокоить? Я отлежался да выздоровел.
Что-то не понравилось мне в его словах, а больше — во взгляде, но я слишком рад был его видеть, да и его хотелось как-то приободрить.
— Ты зачем же, разбойник, на земле лежал? — я засмеялся и потрепал его по плечу, с сожалением отпустил. — Так ты смотри, не делай так больше! Подожди, пока тепло станет.
Он опустил глаза, тоже улыбнулся, задышал смешливо и довольно, почти как раньше, и напомнил себя прежнего. Рядом с большим букетом сирени, что он держал в руках, лицо его казалось волшебным и нежным, и, окутанный дурманящим запахом её, манил он меня теперь несказанно. Я вздохнул и почувствовал, как дыхание моё взволнованно дрогнуло.
— Сирень-то барин велел наломать? — спросил я от нечего делать, рассматривая его лицо, и он кивнул.
Барина я нашёл на балконе, с которого видно было часть сада, луг и реку. С Анной Владимировной мы, бывало, любили подолгу сиживать тут и пить чай. Сейчас с балкона было видно Евгения, что возился у сирени, и при виде далёкой фигуры его у меня защемило сердце от нежности и тоски.
— Пройдёмте в дом, — предложил хозяин, поднимаясь с плетёного кресла и подавая мне руку. — Холодает.
— Признаться, питаю слабость к картам, — толковал он, перебирая карты, когда мы уже сидели за небольшим столиком. — А больше того к хорошему партнёру. Да здесь не знаю, как с этим обстоит дело.
— Отчего ж? Мы с вашей тётушкой иногда любили перекинуться, да и в городе найдутся любители. Я, правда, не искал.
— Так вы заезжайте ко мне, коли хорошо играете. Я пока вечерами свободен, и даже скучаю. А в Петербург я пока ехать передумал, знаете ли. В здешней жизни есть определённое очарование.
— Вот как. Что ж, и вы заезжайте, у меня иногда собирается общество, может, найдёте, с кем сыграть.
Из глубины дома доносились тихие голоса, шаги прислуги. Тикали часы, через открытое окно слышно было писк ласточек. Пока мы играли, в гостиную вошёл Евгений, принёс вазу с сиренью и поставил на стол у окна. Комната тут же наполнилась сладким, тонким ароматом, что прочно ассоциировался с ним, и я даже отвлёкся от игры, чуть не сделав глупый ход, но тут же взял себя в руки. Выигрыш остался за мной, и Михаил Викторович, кажется, был доволен.
— Наконец-то нашёл достойного противника. А то, бывает, с иным сядешь играть, а он и карт в руках держать не умеет. А всё туда же… С такими и интересу нет. Вот вас обыграть — это азарт, любопытство, вызов. А с теми разве только при безденежье садиться, да мне нужды в этом нет.
Поговорили ещё немного, и я засобирался уходить, поднялся с дивана.
— Генрих Карлович, вас проводить? — спросил Евгений, убиравший в это время со стола, и обернулся ко мне, смерил странным, нечитаемым взглядом. — Темно, вы и дороги не увидите.
— Эжен, ты мне нужен здесь, — резко прервал его Михаил Викторович, повысив голос, но даже не повернувшись к нему, поднёс к губам трубку, выпустил колечко дыма и уже гораздо учтивее обратился ко мне: — Неужто вы ко мне пешком пришли? Я вам дам своего кучера, он вас мигом довезёт.
— Ни в коем случае! Я люблю ходить пешком.
— Что ж, дело ваше. Так вы заходите завтра, я вас буду ждать.
Я откланялся и ушёл, чувствуя на себе взгляд Евгения, и мне несказанно жаль было, что Михаил Викторович не отпустил его меня проводить. Показалось, будто он хотел сообщить мне что-то важное и, идя по белеющей в темноте дороге меж сонных полей, я размышлял, что бы это могло быть, но ни до чего не додумался. Мысли мои принимали решительно романтичное направление, и иного принять никак не желали.
На следующий же день к вечеру, когда я по приглашению Михаила Викторовича, но более из желания видеть Евгения и хорошенько расспросить его, пришёл в Сосновку, я застал его во дворе. Он сидел неподалёку от крыльца и чистил большой, сверкающий на солнце самовар. Я издалека окликнул его, но он не удостоил меня даже взглядом, а когда я хотел подойти — бросил самовар и, не оборачиваясь, ушёл куда-то в сторону конюшен, так что я, совершенно этого не ожидавший, даже не стал его догонять. Он определённо видел меня, мельком, я видел этот быстрый и настороженный взгляд краем глаза, так что убеждать себя, будто он меня не заметил, было бессмысленно. Я положительно не знал, чем мог обидеть его. Тем ли, что не позвал его вчера проводить меня? Но что ж мне было, спорить с его барином? Этого уж он не мог не понимать. И всё же внезапная и столь откровенная неприязнь его ко мне, очевидно, имела какую-то причину, которую я пока найти не мог.
Раздосадованный и расстроенный до крайности, я сел играть с Михаилом Викторовичем в вист, но мыслями был с Евгением, сосредоточиться на игре не мог и, разумеется, в пух и прах проигрался. За всё время игры Евгений в комнате не появился ни разу, и упоминать его в разговоре я не решился.
— Однако же, обыграть вас было сложно, — усмехнулся Михаил Викторович и довольно разгладил щёгольские усики. — И всё же я отыгрался. Желаете ещё? Нет? Завтра ждать вас?
— Ах, нет, у меня завтра дела, — рассеянно ответил я. — Теперь уж я не знаю, когда смогу к вам зайти.
— Что ж, жаль. Заходите, когда сможете.
Я распрощался и вышел, не став долее задерживаться. Было ещё светло. Я обошёл усадьбу, сад и парк и оглядел места, где Евгений раньше часто бывал, но нигде не нашёл его. В смятении и печали, бесконечно возвращаясь в мыслях ко всему, что говорил ему и что он мог счесть обидным, вернулся я домой, когда уже смеркалось. Даже не испив чаю, я переоделся в халат и обессиленно, измученный собственными мыслями, лёг на постель.
— Тимофей! — позвал я лакея, что, встревоженный моим необычным поведением, заглянул ко мне в спальню. — Иди же ко мне. Дай приласкаю тебя… Тимофей, отчего мне грустно?
Он забрался ко мне на постель, довольно ластясь, подставился под мою руку, задышал мне в шею, и от его тепла у меня слегка отлегло от души.
— Не могу знать, барин. Утром, верно, всё пройдёт, уж и не вспомните.
В мягких, лукавых объятиях его я действительно смог немного забыться, хоть в порыве минутной слабости и представлял на его месте другого, и винил себя за это, но в конце концов все мысли вылетели у меня из головы, и когда Тимофей, изнеженный и заласканный, был наконец мною отпущен, а я сел пить чай, чувствовал я себя уже намного лучше. Рассудил я, что ничего для Евгения обидного вспомнить за собой не могу, а раз так, то и не стоит больше мучиться. Дело могло быть и вовсе не во мне, мало ли, какие у него могут быть огорчения. Но всё-таки подспудно беспокоило меня осознание, что огорчение у него, определённо, какое-то есть.
