Пряничный конь

      — Эжен!       Я позвал его, почти не повысив голоса, и он бросил убирать со столика, подошёл, встал рядом, слегка коснувшись балюстрады веранды. Вид у него был бессмысленный, как и всегда, но недовольства он выражать больше не смел, что нравилось мне, но одновременно и искушало надавить, проверить. Впрочем, скандалить с ним теперь мне не хотелось. Настроение у меня было беззаботным и лёгким, раннее солнечное утро сулило ясный и жаркий день, я собирался совершить небольшую прогулку верхом, а потом… Потом я мог делать что угодно: вполне уладив все свои дела, я заимел предостаточно свободного времени, и теперь оно было мне не в тягость. Теперь уж я больше не жалел, что остался здесь.       Посёдланный конь стоял у крыльца, и конюх терпеливо держал его под уздцы. У розового куста возился садовник. Две сенные девки чуть поодаль вытряхивали половики, и пыль, взмывая от звучных хлопков, золотилась в лучах солнца.       — Ну, поцелуй меня, — громко велел я, и про себя усмехнулся, предчувствуя реакцию.       Эжен не поднял головы, но я видел, как пальцы его крепко вцепились в перила. Подойти ко мне ближе и исполнить, что было велено, он не торопился. Конюх старательно смотрел в сторону, девки затрясли половиками с удвоенной силой, садовник же, напротив, напрягся и перестал остригать отросшие побеги. Всё это я заметил в долю секунды, а потом перевёл взгляд на Эжена и вопросительно приподнял бровь. Он видел меня, хоть и не поворачивал головы, такая уж у него была особенность — смотреть краем глаза, думая, что я не замечаю. Эжен окаменел и закрыл глаза, но сегодня это больше веселило меня, нежели сердило.       — Ну же, я жду.       Он оттолкнул от себя перила так, что они, рассохшиеся от времени, жалобно всхлипнули. Я подумал было, что он сейчас начнёт мяться, но он подошёл, почти по-военному чеканя шаг, заглянул мне в глаза нечитаемым, будто зеркало, взглядом, неожиданно зло схватил меня за волосы на затылке и поцеловал коротко, больно и крепко, и прежде, чем я успел что-то сказать, взял поднос с посудой и скрылся в доме. Всё это длилось не более нескольких секунд, но голова у меня вдруг закружилась. Губы саднило.       — Зверёныш, — добродушно хмыкнул я и утёр кровящие губы платком.       Это внезапно понравилось мне сильнее, чем я ожидал, и что-то непозволительное, недостойное, но отчаянно манящее на миг открылось мне. Я, определённо, привязывался к нему более, чем следовало, но ничего поделать не мог. Сошедши с крыльца, я сунул ногу в стремя и вскочил в седло.       — Эжен! — с наслаждением позвал я.       Я нарезал круги перед крыльцом, и норовистый, похожий на него конь всё тряс головой и пытался вырвать повод из моих рук. Эжен появился в проёме двери и безразлично застыл, но я ничего не имел сказать ему, только упивался его безмолвным ожиданием и щурился от солнца, разглядывая его. Любопытно, нравлюсь ли ему я хоть немного?.. Впрочем, вздор, так ли это важно? Главное, что он нравился мне. Ни слова не сказав ему, покружив, я наконец сходу поднял коня в галоп и, объехав дом, поскакал через парк к воротам.       Я всё возвращался мыслями к нему, и даже не испытывал за это досады. Хотелось мне, чтобы он ждал меня, чтобы искал моего расположения и моей ласки и сам стремился проводить время со мной. Тогда я чувствовал бы себя совершенно прекрасно и мог бы поощрять его своим вниманием, вместо же этого сам искал его общества и нуждался в нём несравнимо больше, чем он во мне. Это мне не слишком нравилось, однако его зависимость всё же не давала мне окончательно заесть себя подобными обвинениями. И всё-таки тёмная душа его оставалась мне по-прежнему недоступной, что-то оставалось закрытым и ускользало, волнуя и будоража моё сознание, и я всё ловил и не мог поймать. Меня тянуло разгадать его, и казалось, что, познав до конца, я даже смогу полюбить его — теперь я не боялся про себя называть это так. А может статься, что и этот мне рано или поздно наскучит. Конечно, при желании я мог бы запросто найти себе в деревне кого-нибудь вместо него, не будь они такими страшными и неотёсанными, но что-то подсказывало, что никто не заинтересовал бы меня так, как он.       А как было бы славно! Я ведь, скажем, мог бы даже жениться. Найти себе в Петербурге подходящую партию не составило бы труда, да и у maman, кажется, был кто-то на примете. Терпеть состоятельную и хозяйственную жену мне было бы не так сложно, а любить её я был бы не обязан, и приятно проводил бы время со своим камердинером. Я знавал многих, кому женитьба нисколько не мешала. При этом я оказался бы избавлен от кривотолков и попыток меня сосватать, да и выглядел бы солиднее… Но не всё ли равно? А может быть, вызвать сюда кого-нибудь из своих столичных приятелей, да показать ему Эжена?.. Нет, делиться им ни с кем не хотелось.       Я растравил себя до того, что вскоре повернул к дому. Эжена я встретил в коридоре, но даже не взглянул на него, чтобы он не подумал о себе слишком много. Только зайдя в кабинет и выждав для порядка с четверть часа, я позвонил в колокольчик. Он вошёл как всегда бесшумно и мягко, тихо притворил за собой дверь. Я не обольщался на его счёт, и всё же потерял голову настолько, что чуть было не спросил, нравлюсь ли я ему. Ответ я знал и сам, и не представлял, что хотел бы услышать: ложь или правду. А вернее всего, он не удостоил бы меня ответом вовсе. Он и теперь был как будто не здесь, всё отворачивался, и приходилось прилагать усилия, чтобы сорвать с него маску бесчувственности.       Но в целом я был им доволен. Он изрядно скрашивал мои дни, и иногда казалось даже, будто что-то из прошлых, давно ушедших времён оживает во мне. Я вспоминал, что всегда, с детства, мне хотелось иметь кого-то похожего, того, кто будет только моим и будет слушаться меня, с кем я не буду чувствовать себя одиноко. Я боялся, что когда-нибудь моя сентиментальность сыграет со мной злую шутку и я излишне размягчусь рядом с Эженом, я и так порой забывался рядом с ним, но пока мне удавалось брать себя в руки, стоило поймать себя на чём-то подобном. Да и его я не распускал и не делал ему никаких поблажек, даже напротив. Он, казалось, понимал меня совершенно, и наконец-то признал такой порядок вещей единственно правильным.       Как-то душным июньским вечером за книгой я вспомнил, что видел у него на стене гитару. Ни разу я не слышал, чтоб он играл на ней. Сам я играть не умел, как-то не довелось, но послушать хорошую игру иногда любил. Ожидать от дикаря мастерского владения инструментом было бы наивно, но здесь, в глуши, выбора я не имел, а представившаяся мне картина выглядела прелюбопытной. Захваченный этой мыслью, я подозвал его и велел принести гитару.       — Играешь? — спросил я.       — Немного, — ответил он после паузы.       — Сыграй мне.       Эжен испуганно вскинул на меня взгляд, точно загнанный в угол. Я понял, что он сейчас начнёт отпираться, и отрезал ему путь к отступлению:       — Давай-давай. Сыграешь плохо — получишь.       На то, что он сыграет хорошо, я и не надеялся, однако теперь мог быть уверенным, что в меру своих умений этот лентяй будет стараться. Эжен сел на край стула и, не поднимая головы, начал что-то бренчать. Определённо, он надо мной издевался.       — Что ты играешь обычно? — резко спросил я. — Не говори, что эту ерунду, иначе отберу гитару.       — Романсы, — неохотно ответил он.       — Прекрасно. Вот и спой мне что-нибудь.       Он, недовольно поджав губы, перебрал струны, послышалось что-то смутно знакомое. Потом безо всякого перехода он негромко запел, и я мигом забыл весь свой скепсис. «Не для меня придёт весна, не для меня Буг разойдётся» — конечно, я знал этот затасканный слезливый романс, а уж то, что Эжен выбрал именно его, и вовсе было trivial, но дело было в другом. Меня поразил его голос, мягкий и бархатный, неспешный, неожиданно мелодичный, плавно перекатывающийся с воркующих низов до умеренной лирической высоты. Должно быть, баритон, славный баритон, что расцвечивал примитивные слова песенки несвойственными им красками. Я почувствовал, что в груди у меня как будто что-то задрожало, резонируя со струнами, и закрыл глаза. В открытое окно вместе со свежим ветром долетал запах уцелевшего под окном жасмина. Банальщина, романтическая банальщина, но меня всё же на секунду пробрало, и сердце приятно и сладко заныло. Уж не вспомнить, когда я испытывал такое в последний раз. Эжен доиграл и замолчал, но я велел ему продолжать, и он снова запел, уже неважно, что — от одного его голоса с мягкими переливами под плавный аккомпанемент у меня по спине бежали мурашки. «Соловей», ну конечно, и даже если он нарочно пытался меня разжалобить, выходило у него хорошо, и я готов был это простить. В какой-то момент в груди заболело и в глазах защипало, и я понял, что пора заканчивать. Я не мог позволить подобной глупости вышибить из меня слезу, да ещё при дворовом.       — Весьма неплохо, — милостиво бросил я, когда он закончил. — Что ж, теперь ступай. Я позову тебя.       Он вышел, а я подошёл к окну и сел на краешек подоконника. Внутри ещё как будто что-то дрожало, как струна, что всё никак не затихнет. Голова приятно кружилась. Я даже поразился тому, каким до глупости сентиментальным я сделался, пока живу здесь, но в тот момент и это было мне приятно. Вспомнилось, что, когда я был маленьким, дядюшка иногда играл на мандолине, и её переливы звучали здесь ровно в такие же летние вечера, пахнущие жасмином и полынью. Возможно, именно оттуда корни моего теперешнего мечтательного состояния, что ж, это было бы закономерно.       Когда он пришёл ко мне в спальню, я всё не мог отделаться от этого нежного послевкусия, что никак не желало сочетаться с его тяжёлым взглядом. Я был с ним ласков в этот раз, и даже, поддавшись игривому настроению, спросил у него, любил ли он кого-нибудь.       — Да, — тускло ответил он, не поворачиваясь ко мне.       — М, вот как. И кого же? — я слегка ущипнул его за бок и сел, чтобы лучше видеть его.       — Это неважно. Её уже выдали замуж, — так же безразлично сказал он и заворочался, отодвигаясь от моей руки.       Казалось, он, как обычно, хочет, чтобы я забыл о его существовании хотя бы до утра.       — Да, я что-то слышал об этом. И что же, с тех пор никого?       — Нет. Нам любить не положено, — показалось, что я услышал в его голосе иронию, и я наклонился к нему, снова обнял и прижался к его жаркой спине.       — А если я тебе прикажу? — усмехнулся я ему в ухо и невольно снова вдохнул его запах — сена, опилок и чего-то неуловимо-сладкого.       Он промолчал, и собственные слова показались мне унизительной глупостью. Чёрт с тобой. Я схватил его за волосы и рванул на себя, заставляя выгнуться, поцеловал в губы. Не давая ему прижаться к перине, я развернул его к себе. Свечи медленно оплывали в канделябрах, и в их свете я рассмотрел его лицо. Он, конечно, был мастер строить несчастные физиономии. Глаза его темнели, будто подведённые углём, волосы растрепались и казалось, что он сейчас умрёт. Мне стало почти до слёз досадно, что он мне не ответил. Вот, вот он снова ускользал, и я ничего не мог с ним поделать. В сердцах я развернул его лицом в подушку и больше уже не думал о нежности. Не больно-то нужна мне его любовь. О какой любви вообще может идти речь в подобной ситуации? И всё же ночью, уже потушив свечи и засыпая, я обнял его, как обнял бы подушку или кого угодно другого на его месте, и почувствовал, как моё сердце успокаивается, и на границе со сном вновь поверилось в какую-то глупость.       Я сам дразнил себя. Вечерами я теперь частенько звал его и велел играть, и уж сам говорил ему, что именно, и какое-нибудь «Как сладко с тобою мне быть» в его исполнении забавляло меня, но я сам не замечал, как проваливаюсь, и мне уж, смешно сказать, начинало иногда казаться, что за вечной своей почтительной холодностью и за дурным характером Эжен прячет привязанность ко мне. Не прошло недели, как он сам же отрезвил меня и рассеял мои идиотские домыслы, в которых я и себе самому боялся признаться. В тот вечер я был настроен как раз мечтательно. Я вызвал его к себе, и когда он вошёл и выжидательно остановился посередине комнаты, подошёл к нему сам. Показалось, что он в тот момент был особенно хорош. Что как-то особенно ладно сидит сюртук и волосы расчёсаны особенно гладко, и таится, мерцает что-то таинственное в холодных глазах, обращённых, как всегда, мимо. Я обошёл его вокруг и коснулся рукой, сначала легко, желая прочувствовать, потом приблизился и приник к его шее, тяжело обхватил за талию и почти не отметил, что Эжен снова замер и окаменел в моих объятиях: он делал так каждый раз. В голове у меня шумело, я ухватил его покрепче и плотно провёл ладонью по его горлу. И тут он внезапно дёрнулся, почти как в первый раз.       — Я больше так не могу, — выдохнул он, ни к кому не обращаясь, и рванулся сильнее, и от неожиданности я даже выпустил его, но быстро сориентировался и удержал его за руку, схватил за волосы, так что он зашипел.       — Это ещё что такое?       В следующую секунду он выдернул руку и весьма ощутимо ударил меня в лицо, и прежде, чем я пришёл в себя, оттолкнул меня так, что я отлетел, рванул к распахнутому окну и вывалился на улицу.       — А ну назад! — крикнул я, пока ничего не соображая от бешенства, но он, конечно, не послушался.       Я не помнил, как прыгнул за ним. По шороху травы я определил, в какой он стороне. Он вёл меня в сторону парка. И на что только рассчитывал? Ни на секунду я не упускал его, но уже представлял, как вот-вот потеряю в темноте, и мне придётся возвращаться в дом и созывать дворню, и посылать её прочёсывать весь сад с огнём… Нет, он, конечно, никуда не денется. Но каков подлец! Я чувствовал себя так, словно мне плюнули в душу. Но я и сам хорош был, забыл обо всём на свете. От погони по ночному парку голова кружилась, и это было похоже на тяжёлое опьянение. Глаза понемногу привыкали к сумраку. Ветки то и дело хлестали меня по лицу, но я не замечал их и не боялся споткнуться. Сердце колотилось и собственное дыхание заглушало его шаги. В ту минуту я совершенно искренне ненавидел его, но безумно боялся, что так его и не поймаю. Потом мыслей не осталось совсем, остался только его силуэт впереди, за мелькающими деревьями, благо, был июнь с его светлыми ночами.       Эжен вывел меня на липовую аллею. Вероятно, хотел пробраться к воротам. Он вполне мог выйти, и тогда уж спрятаться в оврагах или даже добраться до ближайшей деревни и затаиться в каком-нибудь амбаре, и тогда его поимка отодвинулась бы на некоторое время. Конечно, я нашёл бы его, не сегодня, так завтра, но мысль эта придала мне сил. Я настиг его в несколько прыжков и, не подумав, что могу свернуть себе или ему шею, обрушился ему на спину. Надо отдать ему должное, упал он аккуратно, в траву, завалился на бок и тут же отчаянно взвыл и принялся выдираться у меня из рук. Похоже было, что он окончательно потерял разум. Сгибом локтя я придушил его, и только после этого он слегка успокоился, а я наоборот, с каждой секундой зверел всё сильнее, вспоминая произошедшее уже в деталях. В ночи душно и сладко пахло липой. Я чувствовал себя так скверно, будто ему удалось уйти от меня. Никогда не позволяя себе доверять ему до конца, я всё равно как-то смог обмануться, и теперь был зол на себя не меньше, чем на него. Подмяв его под себя, я целовал его, только теперь начиная чувствовать боль от его удара. Меня слегка лихорадило. Я не знаю, что сделал бы с другим на его месте, но Эжена я не собирался никуда девать и отсылать от себя, даже наоборот. В тот момент я осознал, что он нужен мне, и больше уж не стыдился этого. Очнувшись, я увидел, что Эжен пытается отодвинуться от меня. Ворот у него был разорван. Я несколько раз в сердцах ударил его и поднял на ноги. Только теперь заметил, что опираться на одну ногу мне больно, верно, я запнулся о корень, но на это было плевать. Мне приходилось слышать глупую фразу «разбитое сердце», и теперь, надо полагать, чувствовал как раз нечто подобное. Эжен тяжело дышал и слегка трясся, должно быть, от страха.       — Отпустите меня, — тихо и твёрдо сказал он, закрыв глаза.       От такой наглости я даже растерялся. Ему бы на коленях умолять меня о прощении, а он ещё смел что-то требовать. Удерживая его, я чуть приподнял его лицо за подбородок и хотел было поцеловать, но он снова забился, как пойманная рыба, попытался освободить руки.       — Отпусти, бешеный, — отворачиваясь и яростно выдираясь, зло прошипел он, но бить уже не решался, видно, понимал, что за это я убью его.       Что щёлкнуло у меня в голове — не знаю, вероятно, то лопнуло моё железное терпение. Я толкнул Эжена обратно на землю и стал рвать на нём одежду. Тёплое и живое подо мной, желающее вырваться и отчаянно меня отталкивающее, пьянило меня, как никогда прежде. Нет, пожалуй, я всё-таки ненавидел его, а не любил, но чувство это было не менее окрыляющим и влекло к нему не меньше, чем любовь. В какой-то момент он обмяк и, показалось, лишился чувств. Пахло сыростью, деревьями, и — приятно и терпко, — его горячим телом. Я замер и отстранился, сел рядом прямо на землю. Кричала ночная птица. На тёмной земле белел Эжен, сначала неподвижно, потом заворочался, но отодвигаться уже не стал. Что-то тягучее и горячее разливалось в крови, шумело в ушах. Клянусь, убил бы его, если б не знал, что потеряю его навсегда. От прохладного воздуха я немного пришёл в себя. Теперь встать оказалось уже тяжелее, но я поднялся и поднял Эжена, вяло повисающего у меня на руках. Его беспомощный вид раздразнил меня, но и несколько смягчил. Я зарылся носом в волосы у него на виске и вдохнул. От него пахло зверем и ночью. Рука, машинально запущенная ему под рубашку, встретила бархат и жар его кожи. Я испытывал вожделение — и только, никакой нежности, если она и была, больше не осталось. Пора было, однако, идти. Меня самого начинало познабливать от сырости и холода, от пережитого разочарования. Я повёл его домой, схватив за шею, и он шёл спокойно, не упирался и, кажется, уже ничего не соображал. В голове у меня тоже было пусто, но я, пока шёл, размышлял, что следует предпринять. Так зол на Эжена, как сегодня, я ещё не был, он сильно досадил мне своим непозволительным поведением, и мне казалось, будто я уже потерял его. Оставлять этого так, я, конечно, не мог, поэтому дома я, каким ни был уставшим, взял хлыст и хорошенько отделал его. В парке я решил было, что чуть не прикончил Эжена в порыве ярости, но при свете заметил, что на нём нет ни царапины и пострадала лишь рубашка, которую я разорвал. Он и впрямь был живуч как собака. Впрочем, я с лихвой восполнил это теперь, но даже когда я закончил, отпускать его не хотелось, и, поддавшись какому-то странному чувству, я решил оставить его у себя на ночь, хоть он того совершенно не заслуживал.       Я всё слушал себя, но теперь действительно ничего не мог найти в своём сердце. Да и было ли там что-то? Глупо, право слово, такое даже предположить. Теперь, однако, было непривычно пусто. Душа на него больше не откликалась. Конечно, это не помешало ему удовлетворить прочие мои желания, и я забылся ненадолго, а когда очнулся — не вспомнил даже и своего огорчения. Смертную скуку испытывал я рядом с ним.       — Завтра я уеду в город, — предупредил я, без чувств приобнимая его податливое, безразличное тело. — Когда вернусь, всё должно быть в порядке. Натворишь чего — получишь. Ты понял?       Он промолчал, но я слышал его редкое, тяжёлое дыхание.       — Ты понял?       — Да, — откликнулся он глухо, не шевельнувшись.       — Умница. А коли сбежать вздумаешь, я на тебя заявлять не стану. Я тебя сам поймаю и зарежу. А спрашивать будут — скажу, что в ножички играл да поранился, — я нервно фыркнул. — Тут недалеко как раз похожий случай был.       Эжен снова промолчал. Он свернулся в клубок подле меня и лежал тихо-тихо, лишь дыхание выдавало его, да то пьяное, дурное чувство, что неизменно возникало у меня при его близости.       — А не поймаю тебя, так конюха твоего зарежу, — добавил я для острастки и стал укладываться сам.       Мне нравилось сдерживать его таким образом. Я давно уж приметил, что с конюхом Эжен якшается особенно часто, и, должно быть, испытывает к нему что-то вроде привязанности — вон, даже спасать его кинулся ценой своей шкуры. Конюх этот, кажется, был ещё более туп и неотёсан, оно и понятно: этого хотя бы воспитали в барском доме и научили себя вести. На лицо он, конечно, был неплох, и даже красив, насколько красивой может быть чернь, ростом примерно с Эжена, да поплотнее и понеповоротливее. Не будь Эжена, я бы, может, и занялся им, но теперь и смотреть в его сторону не хотелось. Зато само наличие его помогало мне держать Эжена в узде. Подобные угрозы всегда действовали. В этот раз он, впрочем, никак не прореагировал и на это, но я знал, что он слышит меня.       Я хотел было оставить его у себя, но, уже засыпая, был поражён неприятной догадкой. Что, если ему взбредёт в голову ночью придушить меня самого? Раньше подобное не приходило мне в голову. Сон от этой паскудной мысли как рукой сняло. Эжен спал или притворялся, что спит. Когда он был рядом, мне было гораздо спокойнее, даже теперь, при угрозе нападения, но всё же спать рядом с этим бандитом я сейчас не мог. Сначала я подумал было связать его, но искать, чем это сделать, решительно не было сил. Отправлять его за верёвкой тоже не хотелось, и я попросту растолкал его и отослал из спальни, а потом, подумав, ещё и запер за ним дверь. Без него сразу стало пусто и как будто неуютно. Спокойствие, впрочем, было достигнуто. Неприятно поразившая меня, сегодняшняя выходка его всё не шла из головы, но я решил, что сам виноват — ожидал от него непозволительно многого. Теперь всё как будто встало на свои места. Утомлённый вечерними событиями и переживаниями, я заснул.       На следующий день я напомнил ему о своём предупреждении и уехал, и когда вернулся, застал всё в полном порядке. Я обратил внимание, что не только Эжен, но и вся дворня ходит на цыпочках и ведёт себя особенно смирно — видно, внушение, которое я сделал ему накануне, не прошло даром и для остальных, и я мог только порадоваться. С его стороны вообще больше не было никаких выбрыков, постепенно успокоился и я. Спокойное течение дней нарушил лишь случившийся вскоре визит соседа. Он снова приходил сыграть в карты, но между прочим предложил мне поставить Эжена, и я, захваченный азартным и острым чувством, чуть было не согласился. С каким наслаждением я вызвал бы его к себе после, если б рискнул им и не проиграл! Но если бы проиграл… Мысль об этом вовремя остановила меня, а сосед не настаивал. И всё же его повышенный интерес к Эжену, который я заметил и прежде, был мне неприятен, я уже начал предполагать всякое, но, так или иначе, Эжен оставался со мной, и ему было запрещено даже подходить к Шмидту, поэтому я не беспокоился.       Постепенно я забывал о его отвратительном поступке, и новые поводы для недовольства, что он мне изредка давал, были вполне рядовыми: недосмотры да нерасторопность. Перестав злиться и ожидать от него всяких пакостей, я сосредоточился на наблюдении за ним. Порой это бывало любопытно. Мне по-прежнему нравилось смотреть на него, видеть, как он двигается, как работает. Запечатлевались в памяти обрывки, приятные или нет, но не оставившие меня равнодушным, заставляющие меня любоваться им, сердиться или ревновать. В особенности открывался он, когда думал, что я не вижу его, и от этого я испытывал смесь досады и удовольствия. Один раз ввечеру я видел, как Эжен со своим конюхом валялись на траве за конюшней. Я видел их издалека, так, что они не заметили меня, но достаточно отчётливо, чтобы разобрать, что Эжен держит его за руку, услышать, как он что-то рассказывает и смеётся. Я замер, укрывшись за деревом, раздираемый противоречивыми желаниями: вечно смотреть на Эжена и его расслабленную позу, умирая от ревности и тоски, или подойти к ним и забрать его, запереть в доме и запретить видеться с кем бы то ни было. Близость их взволновала меня. Что, если я чего-то о них не знаю? Но, сколь ни стоял я, так и не дождался ни единого подтверждения своих подозрений. В другой раз я как-то проходил мимо людской, когда дверь была открыта. Там, за столом, в неровном свете свечи, Эжен сидел, подперев голову кулаками и с ногами забравшись на лавку. Глаза у него горели озорным любопытным огоньком. Я никогда прежде не видел у него такого взгляда, такого игривого выражения лица, и потому запомнил. Напротив него девка выкладывала на стол карты, что-то приговаривая себе под нос, — вероятно, они собирались гадать. Эжен вдруг хитро заулыбался и, не переворачивая, схватил со стола одну из карт и тут же получил по руке. Под ногой у меня скрипнула половица. Оба обернулись на меня, будто застигнутые врасплох, и взгляд Эжена моментально потускнел и помрачнел. Эта метаморфоза, произошедшая в нём, задела меня, и я обругал его бездельником и послал чистить моё платье, хоть сам не далее четверти часа назад отпустил его. Другой врезавшийся мне в память эпизод произошёл здесь же, в людской. Я как раз незадолго до этого сильно всыпал ему за какую-то очередную провинность и выходил на улицу, нужно было нанести визит одному из соседей. Хотел заодно заглянуть к Эжену в каморку, но там его не обнаружил. Тогда я подошёл к слегка приоткрытой двери людской, тихо заглянул. На лавке сидела древняя старуха — я так и не удосужился узнать, кто она, то ли бывшая ключница, то ли чья-то нянька, и полагал, что она давно уж выжила из ума, но никаких неудобств она не доставляла и большую часть времени дремала в людской на сундуке, — а рядом, зарывшись лицом ей в салоп, замер Эжен. Старуха гладила его по волосам своей сухой рукой и, судя по интонациям, утешала. Отчего-то эта картина вызвала во мне такое раздражение, что на ресницах выступили слёзы. Этот негодяй, видно, ещё смел жаловаться на меня. В груди у меня неприятно кольнуло от презрения, но я уж опаздывал, и только выйдя, в сердцах саданул кулаком по стене и ободрал его. Запомнилось и это. Ещё запомнилось, как он лениво потягивается, думая, что я его не вижу, как смотрит и щурится на солнце, как улыбается — разумеется, не мне… Словом, я простил его, и даже снова стал иногда брать с собой в постель как раньше, забыв, что хотел поостеречься. Ни о каких чувствах я больше не думал, но мне вполне хватало и того, что было, и с Эженом мне по-прежнему спалось лучше, чем без него. К тому же, как я полагал, остатки его свободолюбия всё же подогревали мой интерес, и если б не они, он бы давно уже мне надоел.       Свободолюбие это и откликнулось мне. Эжен околдовал меня и уже на исходе лета, в середине августа, снова показал свою змеиную натуру. Я к тому времени успокоился совершенно, да и Эжен, как мне тогда казалось, стал вести себя лучше, даже отчасти приветливо. Усадебная жизнь иногда вызывала во мне скуку и я на несколько дней уезжал в столицу, но вскоре возвращался. В моё отсутствие ничего предосудительного не происходило, всё было в порядке, и я, наивный дурак, уж решил было, что смог совладать и с Эженом, и со здешними нравами, а всё, что меня тогда беспокоило — это лишь назревающая реформа. Захваченный ею, я совершенно потерял бдительность, и вскоре мне пришлось столкнуться с последствиями своего легкомыслия.       В ту душную ночь я всё никак не мог заснуть. Проваливался в забытьё и тут же просыпался, ворочался, мял подушку. Что-то тревожило. Вспомнилась отчего-то могила тётки на косогоре, шелест берёзы на ветру. Уже забрезжили сумерки, и предрассветный ветер так же шелестел чем-то под окном, напоминая то ли шум дождя, то ли чьи-то шаги. Подумалось о смерти. Где будет моя могила, и будет ли? Придёт ли на неё кто-нибудь? От подобных мыслей настроение моё стало совсем скверным. Какая к чёрту разница, где будет, да кто придёт. Мне уже будет всё равно. Забивать ли теперь голову подобной чепухой? Блеклое небо в окне казалось пасмурным, неприветливым. Проворочавшись ещё с полчаса, я пошёл за Эженом. И на кой я отпустил его вечером? Лежал бы он теперь рядом, да и я бы спал, и мысли бы эти не тревожили, не досаждали. Измученный ими, я пребывал в состоянии, граничащем между сном и явью, и не мог попасть ни в одно из них. Голова слегка кружилась, глаза до конца не открывались, но и заснуть не получалось. Я знал, что могу лежать без сна до самого утра, и дольше ждать был не намерен.       Я прошёл по тёмной анфиладе комнат. Дом был погружён в тишину, но, казалось, не спал, а угрюмо затаился, как зверь в берлоге, и наблюдал. Поскрипывал паркет и звонко тикали часы, но это только подчёркивало кромешную тишину и моё одиночество. Нет, я совершенно зря не взял с собой Эжена. При нём подобные ассоциации меня не посещали.       Когда я зашёл к нему, всю эту дурь разом вымело у меня из головы вместе со сном. Эжена не было. Постель была не смята, окно распахнуто. Меня бросило сначала в жар, потом в холод, я опустился на стул, лихорадочно соображая, как и где теперь его искать. Руки тряслись, необходимо было предпринять что-то немедленно. Сердце стучало так сильно, что меня замутило. Я уже решил, что теперь же надо будить дворню, посылать в уезд, к приставу, а самому непременно объехать верхом все окрестности — не мог же он далеко уйти, в самом деле, — как за окном зашуршали спокойные шаги. Не помня себя, я встал и подошёл к окну. Эжен шёл не таясь и не глядя по сторонам, чему-то рассеянно улыбался краем губ и помахивал стеблем полыни. Очевидно, этот подлец, не спросивши моего разрешения, где-то шлялся. Прежде, чем залезть в окно, он обернулся, и я уж подумал, не стоит ли кто за углом, но он ничего не сказал и не подал никакого знака. Потом он повернулся к окну, встретился со мной взглядом, окаменел и отшатнулся.       — Ну, чего же ты? Иди, иди, не бойся. Ты ведь сюда шёл? — ласково осведомился я.       Он всё стоял, не в силах, видно, шевельнуться, но и не решаясь бежать. Он хорошо понимал, чем ему грозит его отлучка.       — Я кому сказал?       Эжен, медля, всё-таки подошёл, не глядя мне в глаза, положил на подоконник нетвёрдую руку и, чуть сорвавшись, неловко вскарабкался наверх. Я схватил его за шиворот и втащил в комнату, сорвал со стены рушник и несколько раз ударил им, а потом набросил его ему на шею и сдавил, впечатав в стену. От гнева я был спокоен и собран, как никогда.       — Где ты изволил пропадать? — прошипел я ему в ухо, но Эжен только закашлялся, не пытаясь вырваться.       Я чуть ослабил, и заодно осмотрел его. Сюртук его был в сене, траве и иголках, и несколько измят. Меня посетила омерзительная, как сифилис, догадка.       — К девке таскался? — от отвращения и брезгливости у меня даже помутилось в голове, и я снова сдавил ему горло и приложил его об стену. — Ах ты пёс блудливый! Тебя, сволочь такую, и в постель теперь не возьмёшь, со скипидаром надо отмывать. Отвечай, с кем был!       — Я гулял, — прошипел он, глядя в сторону и тяжело дыша. — Ни к кому я не таскался.       — Врёшь! Узнаю — убью обоих. Так что ты, милый, сознайся лучше сразу.       — Я только полчаса как встал, — он тяжелел у меня в руках и явно собирался лишиться чувств, и я отбросил рушник и прижал его, навалившись всем телом.       — Врёшь, паскуда, ты и не ложился. Откуда сено? Вывалялся, как свинья. Да и по морде твоей видно, что блядовать ходил.       — Здесь жарко, я спал на конюшне, — быстро и тихо ответил он.       Мне ещё не приходилось видеть никого, кто мог бы одновременно так неумело и так бессовестно лгать.       — Сейчас я схожу на конюшню и узнаю. Будь уверен, я не спрошу прямо, был ли ты там, я не такой идиот. Ну так что? Может быть, сам скажешь?       Он как-то весь сжался и отвернулся от меня.       — Я там не был.       — А где же ты был? — я почти любовно прижался к нему, сатанея и распаляясь. — Ты знаешь, что тебе будет за твои похождения?       Конечно, я мог просто отколотить его да закрыть денька на два в погребе без воды, а не возиться теперь с этими разбирательствами, больно много чести для холопа, но я знал, что сильнее на него действует именно такое — неизвестность и страх. После тех неприятных минут, что я пережил, мне хотелось отыграться, дать ему почувствовать то же, что чувствовал тогда я, и я не спешил. Тянуть к нему меня не перестало даже теперь, и сквозь брезгливость и отвращение чувство это было особенно остро. Его терпкий, больной страх я чувствовал отчётливо, и жар его близкого мягкого тела пьянил меня и сейчас. Я скользнул носом по его шее и замер. К его обычному запаху, тёплому, мягкому и незамысловатому, примешивался другой, посторонний и тонкий. Он показался мне смутно знакомым. Духов, да ещё таких, у Эжена, конечно, сроду не было. Не могло их быть и у деревенских девок.       Я даже отпустил его, понимая то, что не хотел бы понимать. Свинцовая тяжесть разлилась по телу, сдавила грудь до тошноты. Пошло всё к чёрту. Плечо Эжена скользнуло под рукой.       — Котёночек, — усмехнулся я, чувствуя, что усмешка моя более напоминает болезненный оскал. — Зря ты так. Зря.       Я прошёл по комнате, давая волю нарастающей внутри лихорадке. Перед глазами слегка плыло. В предрассветных сумерках на столе я углядел нож для бумаг. Эжен притих у меня за спиной. Я на секунду зажмурил глаза, и в груди стало душно и больно. Помимо моего желания в голову лезли паскудные образы, и я не стал их гнать, вместо этого протянул руку и взял нож. Ледяная рукоять легла в ладонь удобно и тяжело. Я чувствовал, как мутнеет в голове, как накатывает наконец осознание. Эжен стоял у стены, и, обернувшись, я почувствовал такое отвращение к нему, какого ещё не испытывал. Он был подобен корове, забредшей в чужой огород, и ничего не соображал. Что с него взять? Ничего удивительного. Всё закономерно. Я повторял это про себя, как слова молитвы, но спокойнее не становилось, даже напротив. Я медленно подошёл к Эжену. Нож, узкий, как стилет, я держал в рукаве.       — Ну, рассказывай. Давно таскаешься к нему? — я плотно, не сжимая, положил ладонь Эжену на горло, и он остолбенел, вжавшись в стену. — Ласков ли с ним?       Он смотрел в мои глаза, и страха я в его взгляде не увидел, только холодную ненависть. Моя же кипела, тягуче текла через край, требовала выхода. Покончить со своей дурной страстью хотелось немедленно, хоть я и знал, что ещё какое-то время она будет не давать мне покоя и отравлять мою жизнь, но всё тише и тише, и лучше всё же так. Я удобнее перехватил нож и показал Эжену.       — Знаешь, что я с тобой сделаю? Думал, шучу?       Он дёрнулся и отшатнулся в сторону, но я успел всадить лезвие ему в бок, и даже ничего не почувствовал, кроме странной, пьянящей эйфории. Это оказалось неожиданно легко. Думал, он упадёт, но вместо этого он весьма сильно оттолкнул меня и кинулся к двери.       — Тьфу ты чёрт, — прошипел я. — Стоять!       На клинке темно и вязко блестела кровь, я всё же попал, но, видно, недостаточно сильно. Я метнулся за Эженом, всё более приходя в ярость, будто первая оторопь прошла, и случившееся только теперь оглушительно навалилось на меня во всей ясности. Дом уж больше не спал. Убегая от меня, Эжен что-то опрокинул, а от грохота его шагов проснулся бы и глухой. Из людской высыпала дворня, но я уж никого больше не замечал. Я загнал Эжена в угол и замер на миг, замер и он, зло глядя на меня и тяжело дыша. Рукой он зажимал рану в боку, между пальцев тёмными струйками бежала кровь. Следовало довершить начатое. Растравляя себя, я представил, как эта тварь милуется со Шмидтом, и меня швырнуло к нему, не пришлось даже решаться. Эжен сжался, продолжая смотреть мне в глаза, как зверь, и я уже занёс руку, но меня перехватили, кто-то завыл и запричитал, кто-то упал на колени, хватая меня за ноги, и я, зверея, пытался растолкать их, когда Эжена закрыли от меня. Он стоял безучастный, привалившись к стене, закрыл глаза. Я локтем отпихнул девку, повисшую у меня на руке, но тут понял, что запал прошёл и добить его я не могу. Эжен был бледен и пошатывался, и кровь не переставала, видно, я всё же ощутимо задел его, и только страх давал ему силы убегать. Я сбил его с ног и несколько раз пнул ногой. Мне было плевать, выживет он или нет, но добивать его уже не хотелось.       Присев на корточки рядом с ним, я за волосы приподнял его голову, рассмотрел его бледное, как у покойника, лицо. Вспомнились проведённые вместе с ним дни и ночи, его голос и всё то, что я придумывал, дразня и запутывая себя самого. Я погладил его лицо, потом, снова пьянея от ненависти и отвращения, медленно и крепко поцеловал его безжизненные губы. Это оказалось неожиданно сладко, слаще, чем обычно, и я увлёкся. Пусть бы он и подох, чёрт с ним, но на это мгновение я имел полное право, и хотел выпить то, что в нём ещё оставалось.       — Прикажете за лекарем послать? — неуверенно подал голос кто-то, и я тут же протрезвел. — Генрих Карлович быстро приедут.       Я медленно поднялся и, определив говорившего, которым оказался лакей, отвесил ему оплеуху и перевёл дыхание. В самом деле, подумал я, не послать ли за соседушкой? Пусть полюбуется. Интересно было бы видеть его лицо. От этой мысли меня стал разбирать смех. Впрочем, нет. Всё это чушь. Я сплюнул и пошёл к в кабинет.       — Подберите эту падаль и выхаживайте сами, коли сможете, — велел я. — А нет — туда ему и дорога.