Часть 8
21 июля 2021 г., 14:57
Мы были с ним вместе до самого утра. Уже первые солнечные лучи заиграли в росе, когда он наконец, вопреки моим уговорам, засобирался, и я не стал его задерживать, лишь проводил до верстового столба, ведя лошадь в поводу, а потом ещё долго стоял и смотрел ему вслед.
Ночь эта, и каждое его слово, и каждый вздох, и серебристая игра света на берёзовых стволах навсегда отпечатались в моей памяти. Когда он взял шоколад у меня из руки, я чуть было не лишился чувств и уж полез обнимать его, и уж сказал, что у меня к седлу приторочено покрывало, когда этот разбойник заявил, что всё это неправильно. Он отошёл от меня, будто спохватившись, и стал говорить о том, что не имеет права любить меня, что положения наши слишком разные и между нами ничего не может быть, и тому подобный вздор.
— Послушай, — сказал я ему, — разве я не нравлюсь тебе? Разве не хотел бы ты, будь такая возможность, перейти ко мне?
— Нет, — заявил он довольно резко. — Я бы никогда к вам не пошёл, и принадлежать вам не хотел бы. Ещё меньше, чем кому-либо другому.
— Но почему?
Мне казалось тогда, что он стесняется своей нежности и корит себя за неё, а потому так резок со мной. Я мягко взял его за локоть и ничего не говорил, мне хотелось, чтобы он увидел, как я открыт перед ним, и перестал стесняться. Я знал, как ему тяжело, и вовсе не желал давить на него, но природы его чувств я не понимал, и мне было чертовски важно узнать. Узнать как можно больше о нём, ведь, в сущности, за все семь лет, что я знал его более-менее близко, я так по-настоящему и не узнал его дум, движений его души, лишь мимолётно брошенные фразы позволяли обрисовать еле заметный контур.
— Потому что я не хочу быть вашим имуществом. Вы слишком дороги мне. А это всё… Пошлость, — он усмехнулся болезненно, привалился к берёзе. — Игра. При такой разнице положений… Вам всё равно не понять, хоть вам и кажется, что понимаете.
Мне было очень жаль его. Я страшно волновался, но не хотел, чтобы он видел. Или, может, так наоборот было бы лучше.
— Подожди, — я обнял его вместе с шершавым берёзовым стволом, краем глаза увидел, как Евгений шевельнулся, но не отошёл. — Я приму любое твоё решение. Обещай мне только…
— Что?
— Ты будешь звать меня «Генрих». И иногда видеться со мной вот так, просто, как сейчас.
Он недоверчиво покосился на меня. Мне мучительно не хотелось разрывать объятий и отстраняться от тёплого его тела, а хотелось наоборот, чтобы он взял меня своими сильными руками и снова обнял, и больше уже не отпускал, и забыл все те глупости, что болтал теперь… Впрочем, нет, то были не глупости, я прекрасно понимал это.
Он неуверенно положил руки мне на плечи, совсем не так, как десять минут назад. Потом заглянул мне в глаза.
— Генрих… — он произнёс это с трогательной запинкой, и в конце будто испугался, милый, бедный мальчик, но тут же взял себя в руки и спросил строго: — Это точно? Вы не передумаете после?
— Енюша, ты знаешь меня достаточно давно и хорошо, — я всё понимал, но тут уже стал утомляться, хоть и отметил, как его сладкое, мурлыкающее «Генрих» незнакомо и волнующе прошлось по сердцу. — Тайн от тебя у меня нет, я всё сказал как есть. Если не веришь мне, зачем теперь пришёл сюда?
— Потому что, — выдохнул он как-то глухо и смешливо, склонившись к моему плечу, сжал мои бока и снова стал похож на прежнего себя. — Вы нравитесь мне. Мне хорошо с вами рядом, как нигде больше. Но я не могу ничего обещать.
Мне стало мучительно страшно, что он не любит меня. Но какое я имел право что-то требовать? Чего хотел я сам? Любви его, приятных ночных развлечений, романтичных воздыханий под луной? Нет же. То есть, хотел и этого. Но я любил его, и мне было достаточно хотя бы видеть его и говорить с ним. Я хотел быть счастлив, к чему лукавить, но счастлив именно с ним, и чтобы он был счастлив со мной. А ещё я страстно желал спасти его, но как я мог спасти его вопреки его же воле? Евгений отпустил меня и задумался о чём-то, прикрыв глаза. Прошла, наверное, пара минут, и я уж подумал, что он заснул. Потом он открыл глаза, взял мою руку, склонился и поднёс её к губам, осторожно, будто спрашивая разрешения.
— До пяти утра я в вашем распоряжении, — коротко сказал он и хитро сверкнул глазами, но сразу же задумчиво вздохнул. — Напомните, мне слишком хорошо с вами, и я могу забыть.
— Послушай, я ни к чему не принуждаю тебя, — прошептал я, задохнувшись от поцелуя и от его слов. — Хочешь, посидим с тобой, я что-нибудь расскажу?
Я не лгал себе и ему. Я знал, что не вправе желать ничего, чего не желал бы он, и просто сидеть с ним рядом и обнимать его голову, и, успокаивая, рассказывать ему какую-нибудь забавную ерунду почёл бы за счастье. Евгений нахмурился, чуть отвёл взгляд. Доверие его — вот драгоценный и хрупкий сосуд, в который я, не разбив его, должен был изливать свою любовь, и мне страшно было единым неосторожным словом нарушить это доверие. Я только молча гладил его по плечу.
Потом Евгений так же молча приблизился ко мне, прижал меня к себе и медленно, требовательно поцеловал — я и не знал, что он так умеет.
— Где ваше покрывало, Генрих? — спросил он слегка насмешливо, и ласково толкнул меня.
Я впитывал каждую секунду, проведённую рядом с ним. Я узнавал заново даже то, что, как я думал, уже прекрасно знал — всему рядом с ним мне приходилось учиться снова, и эта свежесть чувств и ощущений поразила и оглушила меня. Я неожиданно почувствовал себя юношей, ещё более неопытным, чем он сам, и волнения скрыть не мог, и чувства были остры и пронзительны. Впрочем, действовал я совсем не как юноша, более всего мне хотелось чтобы ему было хорошо, и я пустил в ход всё своё мастерство. Я видел, как он напряжён и зажат, хоть и пытается казаться уверенным, я видел, что всё, бывшее с ним прежде, уже успело наложить на него печать страдания, и хотел перебить её во что бы то ни стало. В своём волнении и осторожности я забыл даже, что уже много лет мечтал об этом мгновении и представлял его в своих грёзах. Некоторое время я просто сидел, обняв его и уложив его голову себе на грудь, перебирая его мягкие волосы. Я был счастлив, но сердце моё разрывалось от жалости к нему и к себе. И всё же я был счастлив. Ещё полгода назад я и помыслить не смел, что моё чувство взаимно, и всего только и мог, что приваживать его, как зверька, согревать и самому греться об него. Он не отпускал меня ни на секунду, и теперь, обвив руками, хватался за меня, не оставляя мне места для манёвра, предписывая мне лишь тонуть в нём и забывать обо всём. И в конце концов даже сам он, как показалось, стал податливее и мягче, и я наконец заставил его забыться. Помню, он всё гладил меня своей тёплой широкой ладонью и всё повторял что-то ласковое, неразборчивое, и целовал меня горячо и несмело. Я мог с уверенностью сказать, что такой искренней открытости, как в нём, я ни в ком прежде не встречал. О, милые черты, о, бархат кожи! Мечта написать его портрет не оставляла меня даже теперь, особенно теперь.
Очнулся я, когда солнце уже всходило, но разволновался и не стал ему говорить. Над полем, цепляясь за вётлы и стебли кипрея, плыла бледная дымка. Пахло горькой болотной травой. Евгений лежал рядом и обнимал меня, уткнувшись мне в грудь, тихо дышал. Я ласково провёл кончиками пальцев по его тёплому плечу. Казалось, что всё теперь будет хорошо и правильно, и что его больше никто не сможет отнять у меня, но я знал, что всё это — лишь кратковременная иллюзия. Моё осторожное движение потревожило его, он приподнял голову и прищурился, вдыхая прохладный утренний воздух, а потом сразу же сел и, повернувшись ко мне спиной и набросив на себя край покрывала, торопливо стал возиться с одеждой. Его первозданная крестьянская стыдливость умилила меня, но тут же при свете солнца я увидел едва заживающие рубцы на его спине, пригляделся — и разобрал бледно-зеленоватые отметины на руках, на плечах и на шее. Сердце моё сжалось, и ленивое настроение исчезло без следа.
— Енюша, не уходи, — попросил я без всякой надежды и обнял его за спину. — Пойдём ко мне. Я спрячу тебя.
— Мне пора, — коротко ответил он, выворачивая рукава рубашки. — Я и так сильно задержался.
Под конец он всё же смягчился и нежно, нежно поцеловал меня, дал погладить себя по голове и проводить. Мы условились с ним встретиться через неделю, а если что-то пойдёт не так и он или я не сможем прийти — тогда в следующую же ночь за условленной. До последнего я держал его за кончики пальцев, почти не опасаясь, что какой-нибудь случайный пастух увидит нас, да никого и не было. И всё же я беспокоился за него, и решил впредь отпускать его затемно. Но при всём беспокойстве воспоминание о прошедшей ночи мягко и ласково, как тёплая речная волна, окутывало моё тело и душу.
Теперь я не узнавал себя. Я стал похож на мальчишку, на пылкого влюблённого, проводящего дни в любовном томлении и ожидании встречи. Нет, я не забывал своих дел, я по-прежнему был занят в больнице, иногда рисовал, по-прежнему совершал долгие прогулки по окрестным лугам, отлучался в город, наезжал к соседям и принимал гостей у себя. Но вся жизнь моя теперь окрасилась сладким, тайным чувством, бывшим и ранее, но теперь имеющим реальное выражение. Я частенько думал о нём, когда бывал чем-нибудь занят, и тогда прелесть жизни открывалась мне во всей полноте. Каждая минута приближала меня к встрече с ним, и оттого каждая минута становилась мне особенно дорога.
Подумывал я и о том, как бы вытащить его, но пока ничего не мог придумать. Осознавать, что, возможно, каждый проведённый вдали от меня час является для него страданием, было мучительно. Я переживал, волновался, корил себя за бездействие, но был бессилен.
Ко дню следующей встречи я совершенно извёл себя опасениями и сомнениями, измучил своё сердце тайным предвкушением радости и тут же — мучительным страхом, что ничего не сбудется. Но он пришёл.
Сначала-то он изрядно напугал меня. Придя в условленный час на наше место и не найдя его, я с упавшим сердцем обошёл поляну, негромко позвал его. Ярко светила луна, далеко на востоке слегка розовело небо, и снова кричал коростель. Я утешал себя тем, что у него просто не получилось прийти, что всё в порядке и он придёт завтра, и вознамерился всё равно прождать здесь всю ночь, но воображение уже рисовало передо мной жуткие, страшные картины. Я ещё раз тихонько позвал его и, чувствуя тяжесть в груди, направился было к белеющему невдалеке поваленному берёзовому стволу, чтобы сесть и провести на нём остаток ночи.
За спиной прошелестела трава, зашуршали стремительные шаги и на меня налетели сзади, обняли и с довольным фырканьем попытались повалить. Силы оставили меня, я не удержался и рухнул на землю, и сверху со счастливой улыбкой тут же навалился Евгений. От пережитого только что страха мне захотелось то ли засмеяться, то ли заплакать.
— Ах ты злодей, — смеясь, простонал я и в сердцах пару раз шлёпнул его. — Что же ты творишь, бессовестный? Хочешь меня в могилу свести? Не делай так больше.
— Вы что же, меня и правда не видели? — спросил он, рассматривая моё лицо.
— Конечно, нет. Я подумал, что ты не придёшь. Мне стало так больно.
Он вмиг посерьёзнел и обнял обеими руками мою голову, чуть нахмурился.
— Какой же вы…
— Какой? Глупый? — я усмехнулся, желая скрыть горечь.
— Нежный. Хороший мой.
Он будто хотел сказать что-то ещё, но передумал, слегка вплёл пальцы в мои волосы, склонился и поцеловал меня. Потом он сел и чуть приподнял меня, стал целовать меня в шею, еле касаясь, так, что я, не помня себя, блаженно повисал у него на руках, и мне казалось, будто я сплю. Я открыл глаза и видел только звёздное небо и уходящие вверх берёзовые стволы, и вместе с ночным воздухом мне в грудь вливалось что-то пьянящее и безумное. Кажется, за всю жизнь я ещё не был так незамутнённо и отчаянно счастлив.
В эту ночь мне показалось, что Евгений уже гораздо более расслаблен, доверчив и смел, теперь он таял в моих руках, и от прежней его неловкости не осталось и следа. Не без гордости я относил это к своим заслугам и радовался, что мог хоть что-то сделать для него. Даже отпускать его теперь было легче, чем в прошлый раз, и я почти со спокойной душой поехал домой.
Безумное, счастливое моё лето неслось, как тройка добрых коней. Мы виделись с ним каждую неделю, и с каждым разом он всё более открывался мне, и теперь уже сам не хотел уходить из моих рук, льнул ко мне, как кот, и дарил мне такое счастье, какого никто ещё не дарил. Лето это было полно благоуханных цветочных охапок и малины, измятой травы, горького речного и полынного запаха, пронзительных звёзд, криков коростеля, жара его тела и его поцелуев. Я приносил ему пряники и шоколад, и он брал его у меня из рук, не преминув каждый раз сказать, что не любит сладкое. Он рвал для меня малину и таскал мне терпко-кислые яблочки Белого Налива. Он плавал при мне в реке, и один раз всё же уговорил и меня. Вода была неожиданно тёплой. Плавать я никогда не умел, но Евгений обнимал меня, не отпуская ни на секунду, и мне совсем не было страшно. А потом я, сам не зная, как, вдруг почувствовал, что научился плавать сам. Ещё мы подолгу сиживали с ним рядом где-нибудь на берегу, говорили обо всём на свете и ни о чём, как раньше, а то просто держались за руки и молчали. Мне казалось, что он открывает мне какую-то новую, незнакомую сторону жизни, которую я никогда не узнал бы без него — просто в голову не пришло бы. Одной ночи казалось мучительно мало, чтобы вместить в себя целую новую жизнь, но всё-таки она каким-то непостижимым образом вмещалась. Единственное, что не нравилось мне — это необходимость встречаться втайне, за спиной у соседа, каким бы дурным ни был его характер. Впрочем, с этим приходилось мириться, и вопрос здесь был скорее в чистоплотности, нежели в сочувствии к соседу.
С тех пор, как я стал видеться с Евгением, я совсем забросил Тимошку со Стёпкой, и переживал из-за этого. Поначалу они ещё пытались ласкаться ко мне, но, встречая моё вежливое безразличие, отходили. Мне было жаль их, но что я мог поделать? Прежде они оба были желанны, а теперь, как ни горько было это признавать, стал не нужен никто. Я искупал свою непреднамеренную вину перед ними тем, что привозил им из города гостинцы, давал денег больше прежнего и не скупился на ласковые слова, да почаще отпускал, но не больше. Порой мне казалось, что я поступил ужасно, сбив их с толку и склонив к близости со мной, но это, в конце концов, была жизнь. Не читай я в их глазах обидчивого недоумения — я, может, вообще не задумался бы об этом. Оставалось надеяться, что они как-то смогут устроить свою жизнь. И разрешилось всё весьма остроумным способом. Как-то ночью я пошёл на конюшню, хотел разбудить Степана и велеть ему как обычно седлать лошадь, чтобы ехать к Евгению. Тусклый свет лампы осветил его лохматую светлую голову. Он спал на сене, накрывшись какой-то рогожей: летом, в жару, он всегда ночевал прямо на конюшне. «Стёпа!» — позвал я, и он заворочался, приоткрыл сонные глаза и недовольно воззрился на меня. Я хотел было приказать, чтобы он готовил для меня лошадь, но тут рогожа зашевелилась и из-под неё вынырнула другая голова, тёмная и прилизанная, с застрявшими в волосах соломинками, и Тимофей, приподнявшись, посмотрел на меня не менее сонно и недовольно. Я даже фыркнул, до того трогательной была эта картина. Тяжесть, давившая мне на грудь последние недели, отступила. Я рад был, что сложилось именно так. Накинув рубаху и недовольно ворча, Стёпка всё же пошёл седлать лошадь, а я, поддавшись сентиментальности, сходил в дом и принёс им нормальное одеяло заместо рогожи. Думать об этом долго я, впрочем, не мог, и, едва выехав, напрочь забыл обо всём, кроме Евгения.
Теперь, приходя на наше место, я сразу чувствовал, здесь он или нет — какое-то неизвестное чувство, нежное, лёгкое, неуловимое, подсказывало мне о его присутствии, и мне уже больше не мешало, что я плохо вижу в темноте. Пару раз он задерживался и приходил позже, и тогда я узнавал о его приближении по шороху травы. Один раз он не пришёл. Я просидел около часа, дожидаясь его, а потом, сходя с ума от собственной дерзости, отправился к ним в усадьбу и подобрался так близко к дому, что от волнения едва не хлопнулся в обморок. В хорошем я был бы положении, обнаружь меня кто-нибудь! Я затаился в кустах со стороны парка и видел, что в доме горит пара окон. Слышались какие-то приглушённые голоса, но разобрать я не смог, да и счёл предосудительным подслушивать, хотя бог знает что подкидывало мне воображение. «Выйди ко мне», — мысленно умолял я Евгения, вглядываясь в этот неровный, подрагивающий свет. — «Приди, приди, приди». Но он не пришёл. Вскоре свет погас. Я мучился, думая, что происходит с ним, но поделать ничего не мог. Почти до свету просидел я в кустах и ушёл, так никем не замеченный. Находиться здесь было печально. Прежде я был здесь почти как дома, и решительно ото всего веяло теплом, уютом и ласковой заботой, неторопливой жизнью, полной любви и милых безобидных чудачеств. Теперь же всё было чужим. На следующий день Евгений явился, но на мои расспросы только коротко и мрачно ответил, что у него не было возможности прийти накануне.
Поэтому, когда спустя какое-то время он не пришёл снова, я уже не слишком волновался. Я знал, что, хотя ничего хорошего с ним не происходит, но и ничего страшного — тоже, и он придёт на следующий день. Но на следующий день он не пришёл. Не пришёл и через день. Только тут я серьёзно забеспокоился. Снова я отправился в Сосновку в полной решимости отыскать его и забрать силой, если потребуется, но, придя, я обнаружил запертые ставни. Прежде ставни никогда не закрывали, и когда я приходил в первый раз, они были открыты. Сердце защемило от нехорошего предчувствия. Я покрутился рядом с домом и ушёл — не ломиться же внутрь посреди ночи! — но, придя домой, заснуть так и не смог, и весь следующий день пребывал в совершенном волнении и раздрае, даже не поехал в больницу. Ночью я снова пошёл в нашу с Евгением рощу, уже не надеясь, и он, конечно, не пришёл. Нанести же Михаилу Викторовичу визит так запросто я не мог. Кто знает, в чём дело? В конце концов я послал Степана под невинным предлогом осторожно разведать у тамошней дворни, что происходит. Ничего определённого он не сообщил. Он поболтал с кухаркой и тамошним конюхом, разумеется, ни о чём не спрашивая прямо, сказал, что мельком видел Евгения живым и здоровым, но грустным. Внешне всё оставалось так же, как и было. Я был счастлив узнать хотя бы, что он жив. На сердце стало легче, но ненамного.
Ещё пару недель я мучился неизвестностью, и в условленные наши дни приезжал в рощу, никого там не встречая. Никаких дельных мыслей кроме как похитить его в голову не приходило. Я совсем забыл о нормальной жизни, не мог думать о делах, и в конце концов все свои заботы в больнице перепоручил помощнику, чтобы ненароком никому по рассеянности не навредить. Свободное время я проводил в бесплодных попытках рисования или музицирования, не приносящих ни результата, ни облегчения. Всё вспоминалось, как мы были с Евгением вместе, и те считанные разы казались особой, отдельной и невозвратной жизнью. Мне жаль было, что я не имею воли призвать его сюда и обязать быть со мной. И страшно было, что рано или поздно, — я знал, — эта сердечная боль должна была утихнуть, все переживания — сойти на нет, и жизнь потечёт в своей привычной колее, любимой прежде, но теперь пугавшей и отталкивающей меня. Я не хотел, страшно не хотел этого, но отвлекать себя чем-то иным считал малодушным и вредным. Эта прежняя жизнь теперь, когда я изведал другое, казалась тусклым и безрадостным болотом, хоть подобная метафора была по меньшей мере несправедлива, и жаловаться было грешно.
Спустя пару недель я внезапно получил от соседа приглашение зайти, выкурить трубку и сыграть в вист. Окрылённый надеждой увидеть Евгения или хотя бы узнать что-то о нём я, конечно же, поехал. С волнением в сердце я подходил к дому и поднимался на крыльцо, с волнением входил в комнаты, но то, что открылось моему взору в гостиной, предугадать заранее я никак не мог.
Михаил Викторович сидел в просторном кресле-качалке и курил трубку. Рядом с ним стояло ещё одно кресло. Подле него, не поднимая головы, на коленях стоял Евгений и держал в руках большой серебряный поднос с кофейником, молочником, чашками и табакеркой. Я замер на пороге, а Михаил Викторович, завидев меня, привстал, вынул изо рта трубку и сделал приглашающий жест рукой.
— Присаживайтесь, Генрих Карлович, рад вас видеть. Желаете кофия?
Я был оглушён настолько, что не знал, как стоит вести себя. Я прошёл и всё же сел в свободное кресло, стараясь не разглядывать Евгения слишком откровенно, но заметил, что руки у него слегка дрожат, а лицо выглядит каменным и непроницаемым — так бывало всегда, когда он сильно сердился. Чувствовал я себя на редкость пакостно, но как помочь ему — я не знал. Евгений упорно не поднимал головы и не смотрел на меня, и я мог только догадываться, как он страдает от всего происходящего и от того, что я вижу его в таком положении. Я тактично отвёл взгляд.
— Благодарю вас, кофий я недавно откушал, — сдержанно отказался я и понадеялся, что Евгения отошлют за ненадобностью, но сосед даже не взглянул в его сторону.
— Что ж, как скажете, — Михаил Викторович выглядел на редкость оживлённым и доброжелательным, и я слегка насторожился. — Тогда трубочку, прошу вас. Как обстоят ваши дела? Что крестьяне? Не шалят?
Я колебался. Мне не хотелось обострять с ним отношений, потому как порвав их, я потерял бы надежду хоть иногда видеть Евгения и знать, что с ним. Откровенничать тоже не хотелось. Подумав, я всё же взял предложенную трубку и стал неторопливо набивать её, хоть никогда не испытывал пристрастия к курению. Евгений держал поднос ровно, но, видимо, уже давно, и дрожь становилась всё заметнее. Пустая чашка начала дребезжать о блюдце. Я не знал, как стоит реагировать в такой ситуации, потому что ничего более дикого я не встречал, но распоряжаться здесь по-хорошему не имел никакого права.
— У меня всё спокойно, — вежливо ответил я. — Сенокос давно прошёл, жатва тоже, всё благополучно, дни стоят сухие. Урожай в этом году неплохой. Чего ж им шалить? Все делом заняты.
— Да, некоторым стоило бы поучиться, — хмыкнул Михаил Викторович и задумчиво попыхтел трубкой. — Говорят, в уезде беспорядков много.
— Не знаю, не слышал, — пробормотал я, быстро соображая, чем я могу помочь.
— Ну да бог с ними, — тихо сказал Михаил Викторович и вдруг, не поворачиваясь и почти не глядя, отвесил Евгению короткий и сильный подзатыльник. — Ровно держи, кому сказал.
Чашки жалобно звякнули и Евгений, зажмурившись, опустил голову ещё ниже. Мне показалось, что он еле сдерживается, и я вполне понимал его.
— Послушайте, — сказал я будто бы небрежно, но твёрдо. — У меня есть пара прекрасных орловских рысаков. Я готов отдать вам их за вашего камердинера.
Михаил Викторович насмешливо приподнял бровь и будто бы не удивился.
— Хотите поменять двух орловских жеребцов на одного дикого? Опрометчивое решение. Что вы будете с ним делать? Запрягать в коляску? Пахать на нём? Или ездить верхом? Так или иначе, я не согласен.
— Почему? — спросил я как можно более спокойно.
— А почему я должен отдать его вам? — довольно прищурился Михаил Викторович.
— Вы издеваетесь над ним, — сказал я, глядя в окно.
— Помилуйте. Нет, — он засмеялся и подцепил Евгения за подбородок, и я мог только представить, чего стоит Евгению сидеть спокойно и терпеть всё это унизительное непотребство. — Ему даже нравится. Вы видите? А хотите, он споёт? Он вполне сносно играет романсы.
— Бог мой. Ни в коем случае, — холодно ответил я и зажмурился, не в силах видеть, наконец зажёг трубку и немедля закашлялся. — Я не люблю романсов.
Разум говорил мне, что нельзя устраивать скандалов и сцен. Лучше я этим не сделаю, а, возможно, и наврежу. Кроме того, тогда я точно не смогу приближаться к Евгению или хотя бы знать о нём. Приходилось занимать малодушно-нейтральную позицию, и мысленно я извинялся перед Енюшей, но всё равно сгорал со стыда.
— Вы хотели сыграть в вист, — напомнил я.
— Ах да. Сейчас, я докурю.
Он курил нарочито медленно и легкомысленно болтал о какой-то ерунде, что было особенно заметно по контрасту с прежними встречами, когда он выверенно и скупо цедил каждую фразу. Потом он взял из вазочки, стоящей на подносе, кусок пастилы и на ладони поднёс к Евгению. Тот, секунду помявшись, аккуратно взял. От меня не укрылся быстрый, внимательный и изучающий взгляд Михаила Викторовича, который он метнул на меня в этот момент. Я принял безразличный вид и слегка брезгливо поморщился, но посетившее меня опасение, будто Михаил Викторович о чём-то догадывается, прочно засело в душу. Я решил вести себя ещё осторожнее, чтобы не сделать Евгению хуже, и уже не позволял себе ни одного взгляда в его сторону. Видеть происходящее, однако, было невыносимо. Мы сыграли, во время игры Евгения наконец-то отпустили, и я откланялся, уехал ещё более встревоженный и взволнованный, чем приезжал.
Наглый и дерзкий, но единственный возможный план зрел уже давно. Я снова посылал Стёпку, и он узнал, что хоть и редко, но гулять Евгений всё же выходит. Я снова стал подолгу бродить по знакомым местам, и вскоре мне посчастливилось. У русалочьей ивы я, — как сердцем чувствовал заранее, — встретил его. Он сидел прямо на стволе и мочил ноги в воде. Я подошёл и встал у корней, отрезав ему путь обратно, прислонился к прямому стволу. Заметив движение, он обернулся ко мне и нервно отшатнулся, чуть не упав в воду.
— Кто это тут такой красивый? — шутливо спросил я, хотя на душе было совсем не весело. — Никак, русалка?
— Зачем вы пришли? — спросил он недовольно и резко.
— Я пришёл за тобой.
— Это напрасно, — он больше не смотрел в мою сторону, поднялся и хотел пройти по стволу на берег. — Отойдите.
— Не отойду. Иди ко мне, — я протянул ему руку, но он неожиданно прыгнул в реку и пошёл на берег по пояс в воде.
— Идите вы к чёрту, — пробормотал он, выбираясь из воды поодаль от меня и снимая с себя водоросли.
Я не ожидал такой реакции и не знал, как быть, а от волнения даже забыл, что хотел делать.
— Енюша, я как-то обидел тебя? — спросил я неуверенно.
— Нет.
Он выжал воду из сюртука, подхватил свои ботинки и хотел было уйти. Я подбежал к нему и схватил его.
— Ты пойдёшь со мной. Я не отпущу тебя. Ты понял? Я тебя и спрашивать не буду.
Я хотел увести его, но он сильно оттолкнул меня, завязалась возня, и я понял, что слушать меня он не собирается, а довести его, отчаянно сопротивляющегося, до дома будет более чем сложно. Мы упали в траву. Тело его, знакомое и любимое, оказалось совсем рядом, подо мной, но в нём больше не было и намёка на прежнюю нежность. Я попробовал подхватить его на руки. Евгений вывернулся, взял меня за плечи и, глядя мимо меня, приблизился к моему уху.
— Уходите. — отчётливо проговорил он. — Не нужно больше меня искать. Вы мне не нужны. Видеться с вами я не хочу. Простите.
Последнее слово он бросил торопливо, отпустил меня, оцепеневшего и полумёртвого, и быстро ушёл. Я не знаю, как я не умер. Я просидел ещё четверть часа, потом медленно поднялся и пошёл к себе. Не получалось собраться с мыслями и понять, что произошло и почему. Маленький мой. Обидел ли я его чем-то? Может быть, я должен был заступиться за него тогда, при Михаиле Викторовиче? Я страшно корил себя за то, что не сделал этого. Выходило, что я сам виноват. Или была другая причина? Может, он боялся, что нас заметят? Но почему не сказал мне прямо? Тысячи вопросов без ответов мучили меня. Отказаться от него было сложно, но что я мог сделать, если он сам теперь не желал быть со мной? Сердце разрывалось, но, как тяжело мне ни было, я знал, что рано или поздно это пройдёт. Всё утихнет, не забудется, но отойдёт в прошлое, померкнут краски и отболят раны. Мне не хотелось забывать его, но, кажется, это было лучшим, что я мог сделать теперь для себя. За него было по-прежнему страшно. Забрать его действительно силой я, конечно, мог — попросить помочь того же Стёпку, и все дела, но нужно ли это? Он сказал, что я не нужен ему. Не нужен. А значит, всё остальное теряло смысл.
Ещё много раз я ходил в поля, на наши с ним места, но больше не встретил его. Незаметно прошло лето, наступила осень с прохладными и длинными ночами, и зарядившие дожди смыли с дорог и полян наши следы, смыли и воспоминания о той радости, что я испытывал рядом с ним, оставив лишь горечь. Скучно и сиротливо стало на свете. Вернувшееся ненадолго тепло лишь раздразнило, лишь напомнило, и я, думая о Евгении и о том, где он теперь да что делает, испытывал только смертную тоску. Как я и думал, постепенно отболело. Я снова вернулся к своим делам, пусть и без той радости, что прежде. Снова принимал гостей и ездил в гости сам, а за милой болтовнёй забывалось многое. Смирнов больше к себе не звал, я и сам не горел желанием видеть его, теперь это было бессмысленно. Снова начали писаться картины, и даже радость, пока несмелая, вновь вспомнила дорогу в моё сердце. Любить было некого, но этого пока и не хотелось. Ни Тимофея, ни Степана я уж больше не трогал, эти голубки прекрасно проводили время без меня, а мне лишь иногда становилось грустно, когда я видел их вместе, но то была светлая грусть безо всякой зависти.
Потом пришли холода, выпал снег и окончательно укрыл и усыпил всё, что осталось от лета, а вместе с ним и надежду на возвращение. Я всё реже вспоминал о Евгении, а если вспоминал, то с благодарностью за то, что было между нами и с беспокойством о том, как он поживает теперь. Не может быть, что хорошо, но, в конце концов, он выбрал это сам, отказавшись спрятаться у меня. Может быть, действительно привык. С надеждой я ждал реформу, которая должна была освободить его. В том, что она будет, и будет скоро, никто уж не сомневался. Я относился к ней спокойно, у меня практически всё было к ней готово, и я не разделял мнения тех, для кого грядущие перемены оборачивались трагедией. Дела, однако, всё же были, а в делах легко и приятно было забыться. Через своих дворовых я знал, что в Сосновке как будто не происходит ничего выдающегося, и как будто барский камердинер жив-здоров, по крайней мере, никто не сообщал об обратном. Я ждал дня, когда он станет свободен, но ждал лишь из любви к нему — ко мне это событие больше не имело касательства. По крайней мере, я старательно убеждал себя в этом.
И всё же когда заветный день наступил, я, прежде, чем заняться своими делами, первым делом отправился в Сосновку. Кто знает, как Михаил Викторович встретит эту новость? Я захотел увидеть Евгения и рассказать ему всё точно, как есть, удостовериться, что с ним всё хорошо, а там — пусть и расстанемся, коли я ему так не мил. Кутаясь в шубу, я ехал по знакомой, но зимою совершенно неузнаваемой дороге, разглядывал бескрайние заснеженные поля и, что ни говори, всё же волновался, представляя грядущую встречу. Я как раз думал, позволит ли Евгений обнять себя на прощание, когда Степан, правящий санями, вдруг указал вперёд:
— Никак, несётся кто-то.
Я пригляделся. Вдалеке был виден всадник, во весь опор летящий по дороге нам навстречу. Я подумал, что лошадь понесла, и приказал Стёпке съехать с дороги, а сам вылез из саней и остановился на обочине. Всадник приблизился, и я узнал Евгения. Боже, в каком он был виде! Расхристанный, без шапки, в едва наброшенном распахнутом тулупе, он летел вперёд и, кажется, совершенно не думал останавливаться. Не успев ни о чём подумать, я кинулся ему наперерез, чтобы остановить, лошадь шарахнулась и я услышал, как отчаянно бранит меня Стёпка, хватая её под уздцы и останавливая. Я схватил с другой стороны. Евгений дёрнул повод и хотел было объехать нас, но я, совсем позабыв в эту секунду последний наш разговор, сгрёб его в охапку и стащил на землю.
— Куда ты? — я отчаянно вглядывался в его лицо, пытаясь хоть что-то понять. — Я как раз к вам. Хотел тебе сообщить… Ну куда ты в таком виде, безобразник? Замёрзнешь ведь.
— В город, — коротко ответил он, тяжело дыша, но не вырываясь. — Мне нельзя оставаться в усадьбе. Отпустите, мне надо скорее.
— Почему?
— Вы читали текст манифеста? — спросил он слегка насмешливо и покосился на Стёпку, что держал лошадь и прислушивался к разговору, понизил голос до еле слышимого. — Ещё два года с ним — это самоубийство. Он сам дал мне понять. Живым он меня не отпустит.
— Но куда ты теперь? — почти вскричал я в отчаянии. — Иди ко мне, согрейся. Мы с тобой придумаем, что делать. Я сам поговорю с ним. Я выкуплю тебя, для меня это несложно!
— Нет. Барин не согласится. Да и я не соглашусь. Мне надо к мировому. Расскажу как есть. Погано, но другого выхода нет.
— Послушай, а если он откажет тебе?
— Я сделаю всё, что смогу. Даже если мне откажут, в усадьбу я больше не вернусь.
— Енюша…
— Мне пора. Так что, на всякий случай, прощайте, — он замолк, посмотрел в моё лицо почти как раньше, и вдруг обнял меня. — Спасибо вам за всё. Буду жив — непременно приеду к вам.
— Почему ты оттолкнул меня в последнюю нашу встречу? — спросил я, уже не стесняясь Степана, и бессильно положил голову ему на плечо.
— Боялся за вас. Лезете, куда не надо. А барин на всё способен, вы его не знаете. Ну, прощайте.
Он быстро поцеловал меня и оттолкнул, вскочил на коня, вырвал повод у Стёпки из рук и поднял коня в галоп.
На губах ещё теплилось торопливое прикосновение его губ. Я обессиленно добрёл до саней и упал на расстеленную медвежью шкуру.
— Поехали домой, — махнул я Степану. — В Сосновке нам больше делать нечего.
