Вчера.Сегодня.Завтра...

На дворе была осень. Наступил период дождей, ветров и вынужденного утепления. Жители Москвы стали вытаскивать плащи, куртки и ветровки из своих шкафов, выбирать в магазинах новые шарфы и шапки, которые бы к ним подходили, оставлять на виду зонтики и коллективно возмущаться по поводу погодных условий. В Склифе все шло своим чередом. Ничего нового за этот месяца не произошло, и к удивлению некоторых все было тихо и спокойно. Особенно удивлялась и радовалась Нина. Лазарев и Покровская вернулись из Швейцарии в прекрасном расположении духа. Александра была рада повидать отца, поэтому, даже вынужденное общение с его Дашей не могло испортить Покровской настроение. А Лазареву просто понравилась Швейцария и время, проведенное с Сашей. И тот факт, что однажды они сели не на тот автобус и уехали в неизвестном им направлении, их не расстроил. Вместе с хорошим настроением они привезли сувениры, которыми одарили друзей и родственников. Хромов жил тихой семейной жизнь. Они с Марией Валерьевной отвели Илью в школу, Хромов убедил классного руководителя, что он и правда родной дедушка Ильи, который просто далеко жил, а Лена лежит в больнице. Периодически он наведывался в наркологический диспансер и с удивлением для себя узнавал от нарколога, что Лена лечится и пока все спокойной. Но именно это спокойствие отчего-то настораживало мужчину. Кажется, привычка готовиться к худшему, сформировавшаяся за много лет, влияла на него не лучшим образом. Нина Дмитриевна по-прежнему ухитрялась с былой эффективностью воспитывать детей, выполнять обязанности королевы регистратуры, отстаивать свою позицию во время споров с Фаиной Игоревной и просто быть в курсе всего, что происходит в отделении. Особенно горда она была тем, что научилась давать отпор Усовой. Куликов по своему обыкновению ворчал исправно и практически ежедневно. Отношения с Ольгой за этот месяц, казалось, возвращались в прежнее русло, но расслабляться травматолог пока не спешил. И был наготове, понимая, что настроение у Ольги менялось, как направление ветра. Третьякова с каждым днем становилась все более рассеянной, напряженной и растерянной. Мысли, как сказать о беременности своим родителям, попытки предугадать их реакцию и хаотичные попытки отыскать аргументы в свою защиту и защиту Антона, с которым они не так давно помирились, начинали откровенно мешать работе. Она стала теряться на операциях и хирурги, пусть и вежливо, но старались звать на сложные операции других операционных сестер. У Ирины Алексеевны этот месяц выдался тяжелым. После того представления, устроенного Алениковым, он не пришел в себя, а только усугубил свое положение. Пить он стал гораздо чаще и настроение его предугадать Павлова просто не могла. Ссоры дома стали обыденностью, и желания возвращаться туда было с каждым днем все меньше и меньше. Поэтому, Ирина Алексеевна с охотой задерживалась после смены и с головой уходила в бумажную работу, изредка отмахиваясь от вопросов участливого Кривицкого, который с подозрением относился к такой перемене настроения с её стороны и предпринимал несмелые попытки предложить помощь. В ответ мужчина слышал только язвительные комментарии. А вот Анна Викторовна излучала радость двадцать четыре часа в сутки, восполняя недостаток радости других коллег. Она снисходительно позволяла Ханину оказывать ей знаки внимания, неустанно напоминала коллегам, что через месяц у нее день рождения и напоминала Хромову, что с него портрет или картина. Хромов, казалось, смирился, и уже запасался терпением и красками. Сама Анна Викторовна запасалась шампанским. Брагин зашел в поликлинику, уже обыденно обменялся улыбкой с регистратором и пошел по лестнице. За этот месяц, который Олег Михайлович работал в поликлинике, он начинал понемногу привыкать к своим новым коллегам, скучным, по сравнению с ритмом и темпом Склифа, ведением приема и чересчур серьезной медсестре. Пожалуй, к Клавдии Петровне привыкнуть было сложнее всего. Медсестры в Склифе сильно отличались от нее. Веселая Таня, вездесущая Фаина, свойская Нина заметно отличались от строгой и излишне серьезной Клавдии Петровны. Но ничего, к ней Олег, казалось, тоже начинал привыкать. Брагин поднялся по лестнице на нужный этаж, подошел к своему кабинету и уже хотел нажать на дверную ручку, но его кто-то окликнул. — Мужчина, а куда Вы так ломитесь? — Брагин обернулся с удивлением уставился на пожилую даму. На вид ей было явно за семьдесят, но вот энергии, казалось, было хоть отбавляй. — У Вас талончик есть? — Напористо спросила она и Брагин увидел, как сидящие рядом люди активно закивали. — А… — Брагин на мгновение растерялся, но потом ехидно улыбнулся. Похоже, сейчас у него впервые за месяц была возможность развлечься и воплотить в жизнь анекдот из интернета. — Нет талончика. — Пожав плечами, ответил он. — Тогда, садись и жди, — послышался зычный голос сидящего на скамье мужчины. — Оборзели уже. Брагин одарил агрессивно настроенного пациента вежливейшей улыбкой, на которую он только был способен, и присел напротив него. Он поставил рюкзак на колени и впервые решил прочитать, что же написано на плакатах, висящих на стене. Через пару минут он пришел к выводу, что плакаты эти до жути скучные и одинаковые во всех лечебных учреждениях. — Олег Михайлович, — неожиданно его неплохое времяпрепровождение подошло к концу, когда он заметил проходящую мимо Сперанскую. — Олег Михайлович, все в порядке? — Конечно. Я просто без талончика и мне вежливо сказали, что нужно дождаться своей очереди, — Брагин широко улыбнулся и увидел, как у Сперанской вытянулось лицо и округлились глаза. Кажется, к такому юмору она не привыкла. Ну, что же, пора вносить разнообразие в этот коллектив. — Олег Михайлович, — она покачала головой. — Ой, а вот теперь я иду, — когда большая стрелка была на цифре одиннадцать, Олег Михайлович одарил начальство учтивой улыбкой и обвел решительным взглядом пациентов. — Кто первый? — Я, — уже без энтузиазма отозвалась пожилая дама. — Через две минуты можете заходить. Брагин открыл дверь кабинета, поздоровался с Тихоновой, которая, как обычно пришла на работу минут за сорок до начала рабочего дня, и накинул на себя халат. Олег сел за стол. — Можно? — в кабинет заглянула та самая пациентка. После утвердительного кивка врача она зашла и присела на стул. — Каринина Анна Петровна, семьдесят восемь лет. — Угу… что беспокоит? — Я на танцах потянула руку. Вот четвертый день болит. — На танцах? Чтоб я так жил в семьдесят восемь, — хихикнул Брагин. Заметив на себе негодующий взгляд Тихоновой, он стал серьезным. — Продолжайте. — Склиф, приемное, — привычно ответила Дубровская на звонок и приготовилась слушать. С каждым словом она становилась все более напряженной. — Я поняла. Нина достала из кармана мобильный телефон и набрала номер Нарочинской. Буквально через десять секунд ожидания она услышала сонный голос Марины. — Марин, Павлова просила спуститься. Аленикова везут, — на ходу быстро протараторила Дубровская, убрала телефон обратно в карман и рывком открыла двери ординаторской. Там она застала Хромова, который после операции намеревался попить чай, но, увидев вошедшую в ординаторскую Нину, мужчина понял, что плану не суждено осуществиться и отставил чайник в сторону. — Что случилось? — Там Аленикова везут, Павлова просила, чтобы Вы с Нарочинской взяли. Дальше Хромов без каких-либо вопросов вышел из ординаторской вместе с Ниной. Вскоре к регистратуре подошла и Нарочинская. — Вас тоже дернули, Иван Николаевич? — Угу, — Иван Николаевич засунул руки в карманы халата и с какой-то непонятной для него самого тревогой посмотрел на двери, к которой в скором времени должна будет подъехать скорая. Почему-то казалось, что история с Алениковым будет сопровождаться и другими неприятностями. Не медицинского характера. Нарочинская тем временем позвонила ординатору, чтобы та тоже спустилась. Марина Владимировна предполагала, что операция будет сложной, а сложная операция — это очередная возможность для Василисы научиться чему-то новому, посмотреть на то, как работает она сама и как работает Хромов. Услышав звук сирен, хирурги вышли к машине скорой помощи. Хромов открыл двери, помогая фельдшеру и оказавшемуся в машине Кривицкому, вытащить каталку. Нарочинская с Хромовым тут же прошлись быстрым, но внимательным взглядом по Аленикову, и бегло глянули на Павлову. Ирина Алексеевна с плохо скрываемым страхом и напряжением смотрела поочередно на коллег, на Аленикова, на Кривицкого. — Я домой пришла, а Толик лежит, — вырвалось у Павловой. — Алеников Анатолий Борисович, пятьдесят семь лет. Закрытая черепно-мозговая травма, без сознания. Давление — восемьдесят на шестьдесят, пульс — шестьдесят, — врач скорой отдал сопроводительный лист Хромову. — В противошоковый. — Я с вами, — Кривицкий попытался проследовать за коллегами, но те его остановили. — Не надо, — в один голос сказали хирурги. — Геннадий Ильич, Вы… — Хромов подошел к Кривицкому и указал рукой на Ирину Алексеевну. — Да, да… — сообразил Геннадий. Он отпустил Хромова заниматься пациентом, а сам подошел к Павловой. — Ир, пойдем в кабинет твой. — Кривицкий осторожно взял женщину за руку и повел в кабинет, надеясь на Марину и Ивана Николаевича. — А по КТ было не так плохо. — Да… Гематома огромная, Иван Николаевич, — Нарочинская покачала головой. — И не подлезешь же еще. — Да, хуже некуда. Ну, удалять все равно нужно. — Ребят, у нас здесь не очень радужно все, — тревоги к общей картине добавила Ханина, за что была удостоена недоброго взгляда со стороны Нарочинской. — Ну, конечно, — к хирургу Марина обратилась более спокойно. — Василиса, держи здесь. Иван Николаевич, давайте отсос, а… нет. — Перебила сама себя хирург. — У нас тут аневризма разорвалась. Кровотечение. — Остановка, — работу хирургов прервал громкий резкий голос анестезиолога. — Адреналин. — Марин, это все… — с досадой констатировал Хромов, глядя на то, как умело, но безрезультатно Анна Викторовна делает непрямой массаж сердца. Нарочинская вынуждена была с ним согласиться. В кабинете заведующего отделением было тихо. Настолько тихо, что было отчетливо слышно, как движется секундная стрелка, как тяжело дышит Кривицкий, и как нервно Павлова ерзает на кресле. Наконец, Кривицкий не выдержал и встал с дивана. В груди неприятно давило. Он стал ходить с одной стороны кабинета в другую, сложив руки на груди. Сейчас от его коллег зависело: выживет Толик или нет, обвинят его в убийстве или нанесении телесных повреждений. Сегодня утром, когда он принес Ире забытый ей на работе телефон, он не мог предположить, что встретится с пьяным Алениковым у двери. Так же как и не мог предположить, что встреча эта закончится дракой, начатой Толиком, и случайным толчком со стороны самого Кривицкого, который эту драку закончил… — Кривицкий, какого черта ты опять здесь? — Геннадий услышал пьяный голос Аленикова и повернул голову в его сторону. Шатаясь, Анатолий поднялся по лестнице и стал рядом с хирургом. — Какого хрена ты здесь забыл? — Я телефон Ире принес, — со стороны Кривицкого послышался только невозмутимый ответ. — Она забыла на работе, а ей должны звонить из министерства. — Какая забота, — пренебрежительно хмыкнул Алеников. — Давай, вали отсюда. Кривицкий, глядя на Аленикова, становился раздражительным. Такой Алеников злил его. Особенно злило, что Ира должна была терпеть его в таком виде. — Я телефон отдам и уйду. — Как же ты меня достал, — зло выплюнул Алеников и схватил хирурга за воротник пиджака. — Толик, успокойся, — попросил Кривицкий, но потом раздраженно оттолкнул Аленикова. Анатолий, не сумев удержаться на ногах, потерял равновесие и полетел вниз по лестнице. — Господи… — Кривицкий, глядя на Аленикова, лежащего на полу без движения, взъерошил свои седые волосы. Кривицкий враз оказался рядом с Алениковым и просунул руку ему под голову, замечая, что она становится влажной от крови. — Толик, — он потормошил его за плечо, но тут же понял, что это бесполезно. Он достал из кармана брюк телефон, набрал номер, быстро, как мог, описал ситуацию, назвал адрес, и надеялся, что скорая успеет. Потом он подбежал к квартире Иры и громко постучал в дверь. Видимо, стучал он слишком громко, потому что дверь ему открыла недовольная Павлова. Она с удивлением глянула на мужчину. — Ира, я Аленикова толкнул, он упал с лестницы. — Что сделал? — непонимающе помотала головой женщина. — Ир, быстрее. — Гена, — в реальность мужчину вернул громкий голос Иры. Он повернул голову в её сторону. — Что мы будем делать? — Что… — он сел на стул. Карие глаза Кривицкого нервно бегали, мысли путались, но среди этих спутанных мыслей выделялась одна — в таких случаях нужно вызывать полицию. — Что делают, когда такое происходит? Мы в таких случаях всегда полицию вызываем. Павлова сложила руки в замок и, подумав, покачала головой. Нет, это — последнее, чего бы она хотела. — Ты знаешь, где ты окажешься? Давай так… с Нарочинской, Хромовым, Ханиной мы договоримся. Они поймут. С ординатором и медсестрой, думаю, проблем тоже не будет. — Ир, когда он придет в себя, он заявит на меня, — подавшись вперед, сказал Геннадий. — Благородство — это не про Аленикова. И я виноват… — Игнорируя внутренний страх, заключил Кривицкий. — Давай Хромова с Нарочинской подождем, — со вздохом сказала Павлова и окунулась в свои мысли. Она себя корила. Корила за то, что сейчас она должна не находить себе места из-за Толика, должна переживать за него, должна стоять под дверью операционной и молиться, чтобы у Нарочинской и Хромова все получилось, но… Боялась сейчас Павлова куда больше за Гену, осознавая, как это, на самом деле, подло. — Все, фиксируйте, — Ханина сдалась и убрала руки от пациента. Хромов с Нарочинской синхронно глянули на часы. — Время смерти: одиннадцать двадцать, — констатировал Хромов. — Василиса, закончишь? — Конечно, — ординатор кивнула коллегам и проводила их молчаливым взглядом. — Пойдемте, в кабинет ко мне зайдем? — Нарочинская накинула халат и вопросительно глянула на Хромова. Он кивнул, снял халат с вешалки и вышел из предоперационной за Мариной. В отделение нейрохирургии они шли молча. Возле своего кабинета Марина достала ключи и открыла дверь. Когда Иван Николаевич закрыл дверь, она заговорила. — Иван Николаевич, Вы верите в то, что он сам упал? — Это последнее, во что я поверю. Марин, я догадываюсь, что Вы хотите сказать, но, если мы вызовем полицию, Вы сами знаете, что будет — полиция не будет разбираться. И из СИЗО тот, кто его толкнул, выйдет только при большом везении. — И что мы делать будем? — выразительный взгляд синих глаз был направлен на задумчивого мужчину. Конечно, в чем-то Хромов был прав — разбираться никто особо не будет, но скрыть это происшествие — это просто подставить себя, в некотором роде. — Марин, мне жаль Анатолия Борисовича, но я против звонка в полицию. Алеников был пьян, в таком состоянии легко можно оступиться и упасть. С Бригадой поговорим, в отделении просто не будем распространяться. Что думаете? — Иван Николаевич, если каким-то образом все это всплывет, Вы же в первую очередь будете отвечать. Операция Ваша. Вы же понимаете это. — Понимаю… — Тогда, пойдемте к Павловой? — Угу. Когда после стука в кабинет вошли Нарочинская с Хромовым, Кривицкий подобрался, перевел дыхание, и несмело глянул на коллег. Стоило ему посмотреть на них, как исход операции стал очевиден. — Умер? — все же спросил он. Они кивнули. — К сожалению, помочь не смогли, — проговорил Хромов. Он с сочувствием посмотрел на Ирину Алексеевну, которая спрятала лицо в ладонях, и с тревогой на тяжело дышащего Кривицкого. Его слова подхватила Марина. — И раз уж это был несчастный случай, мы с Иваном Николаевичем в полицию не звонили, — после сказанного Нарочинская увидела, как внимательно на них смотрели две пары взволнованных глаз. Хромов тоже это заметил и тут же захотел как можно скорее выйти из кабинета. Глянув на Марину, он понял, что в этом желании она его поддержит, скорее всего. — Мы с Мариной Владимировной пойдем. Марин, — он открыл дверь. Марина спешно вышла из кабинета. После того, как дверь за хирургами закрылась, Кривицкий откинулся на спинку дивана. Он с шумом выдохнул и потер грудь. Неприятные ощущения в груди только усиливались, а воздуха начинало не хватать. Он достал из кармана пиджака небольшую банку с таблетками, достал одну и положил под язык. — Ген, — он услышал встревоженный голос Павловой. Женщина вскочила со стула и тут же оказалась рядом с ним. — Ген? — Ир, это я его толкнул. Я. Понимаешь? — Это — несчастный случай, — голос Ирины Алексеевны вдруг стал неожиданно хладнокровным. — Это правда был несчастный случай… — Со вздохом дополнила она. — Вследствие которого умер человек… — Ген… — Ирина Алексеевна, — в кабинете показалась вездесущая Фаина Игоревна, помешавшая Павловой договорить. — Там родственники пациентов с Куликовым скандалят. Вы срочно нужны. — Иду… Когда Ира вернулась в кабинет с разгневанными родственниками пациента, Кривицкий поспешил ретироваться. Он прошел в ординаторскую, где нашел Ивана Николаевича, одиноко сидящего за столом, и зарывшегося в бумаги. Геннадий Ильич подошел к коллеге и сел напротив него. — Документы по операции Аленикова? Хромов, не отвлекаясь от работы, кивнул. — Мне с Вами поговорить нужно, Иван Николаевич. Тут Хромов оторвал взгляд от документов и сосредоточил свое внимание на Кривицком, на лице которого явно отражались волнение, страх, и где-то между этими чувствами — чувство угрызения совести. Сейчас Иван подозревал, что эта сама совесть грызет Кривицкого изнутри. — Геннадий Ильич, Вы уверены, что хотите? — все же спросил Хромов. Он предполагал, что Геннадию Ильичу нужно с кем-то поговорить. С кем-то помимо Ирины Алексеевны. — Да, — негромко сказал он. Наконец, когда Кривицкий собрался с мыслями, он заговорил. — Это я Аленикова толкнул. Понимаете, я не хотел, конечно. Я Ире телефон принес, она его забыла, а там Толик пьяный поднялся по лестнице. Он стал спорить со мной, схватил меня за пиджак. Я, я просто его оттолкнул. Не сильно. Я тогда и не думал, что… — Геннадий Ильич, я Вас понимаю, но… никому другому об этом рассказывать не надо. Кривицкий, слушая собеседника, поразился цинизму Хромова. Потом он нервно хмыкнул. — Понимаете… Вы человека не убивали. — Убивал, — как гром среди ясного неба прозвучал голос Хромова. Он убрал документы в сторону и сложил руки в замок. Кривицкий приоткрыл рот в удивлении и наклонил голову на бок. Хромов невесело улыбнулся и уже пожалел о сказанном. Но, раз уж начал разговор, то обязан его и закончить. — И, в отличие от Вас, намеренно это сделал. — Иван Николаевич, я Вас начинаю опасаться. — Не надо, — с усмешкой ответил мужчина. — Это в армии было. Учебные стрельбы, я в оцеплении был, вместе с сослуживцем. На нас наткнулись двое вооруженных людей. Судя по одежде, заключенные. Оказалось позже, что они сбежали, убили конвоиров, которые их перевозили, и сбежали. Они увидели, что мы солдаты. — Стали стрелять? — Угу. Мы стали стрелять в ответ и… попали. Оба… — Только Вы тогда были на службе и убили преступника, а я — толкнул Толика. — Они были людьми и мне их все равно жалко, — сказал Хромов и, помедлив, продолжил. — Я понимаю, Геннадий Ильич, что Вы в смерти Аленикова вините себя, что Вам его жаль — нам тоже, конечно, — но, если это, правда, был несчастный случай… — Это был несчастный случай, — Кривицкий зациклил взгляд на полупустой кружке с чаем и горько вздохнул. — Но я надеялся, что Толик выживет. Я, правда, надеялся…