наша погибшая звезда

Ты сейчас слушаешь? Ты слышишь мое сердце? Как капли дождя падают на окно Ты входишь в мое сердце Ты мне нужен, я скучаю по тебе

— Никто? Отчаянно врезаясь прямо в виновника всех своих осыпавшихся масок. Он только хотел зайти по какому-то важному вопросу, раз сжимает столько документов в обледеневших почему-то пальцах. Может ли человек ощущать столько холода в мае месяце, в помещении с температурой в пределах двадцати по Цельсию? Бомгю, к сожалению, мог. — Я — никто? Думать не желаешь? — он и сам не понимает, как выдавливает слова онемевшими губами. Словно хочет проверить, что ему не послышалось. Всего лишь один, этот надломленный непониманием робкий взгляд. И остатки от чего-то в груди, кажется, сердца, самолично раскромсанные и ненавистные прожигает такой болью, сколько хён просто не в состоянии вынести. — Ты, судя по всему, плохо расслышал? — озвучивает надменный вопрос не он, а кто-то чужой им обоим. Кто-то, кто давно поселился внутри и разъедает его душу, и разъедает всё, что он только любил. Бомгю и сам сейчас себя не вынесет. Но всё равно произносит слово за словом, наносит и себе и ему последний удар. Ведь знает, теперь потеряно всё. — Почему? Скажи мне, почему? — Ёнджуну смешно, до слёз смешно. — Почему я так с тобой, да? А ты задумайся, Бомгю, на минутку открой глаза. И скажи мне, сколько дней ты пропадал в январе? — Я не… — Что? А в декабре? Ноябре? Весной прошлого года? Нет, тебя не просто не было на рабочем месте, тебя как вообще переставало существовать. Ни звонка, ни предупреждения, ничего. Можешь себе представить, сколько раз мне приходилось оправдывать тебя? Можешь просто вообразить кто, кто, чёрт, делал всю твою работу, пока ты был не пойми где? Да сколько раз ты вообще пришёл в январе? Одну неделю? Меня чуть вместе с тобой не уволили. И каждый человек в этом штабе приходил с одним и тем же вопросом ко мне. «Где Бомгю?» — он тихо и горько, до мурашек, смеётся. — А я не знаю… мне плевать! Звонили, врывались в кабинет. Первое, что я слышал утром — это твоё имя. Но в один момент мне это, знаешь, пресытило. Мне пресытил ты и твои проблемы. — Ён посмотрел куда-то в сторону и слабо улыбнулся. Не своей улыбкой. — И когда ты стал пустым местом, моя жизнь наладилась. Всё стало хорошо. Так что пожалуйста, не порть ничего своим присутствием. Стальной, незнакомый голос ознобом пробирал до мозга костей парня, что разучился дышать. — Прошла лишь одна ночь. — и я больше не узнаю тебя. — Только для тебя. — всё равно, что бесконечность, в которой наши звёзды погибли. И чтобы Гю погиб вместе с ними. Так бы мог наступить конец. В сером холле, в безнадёжно переплетённых судьбах. И он наступал. Размытый в облаках исполинской тяжести образ юноши, что всё сказал, исчезал вдалеке, и его больше ничего не сдерживало. Он, наконец, сорвался. Дрожь, не внешняя, внутренняя постепенно накрывала сосуды неотдираемым пластом мороза. Воздуха не стало, никакого. Хотя он бы отдал всё, что только есть, лишь бы почувствовать привычно удушающий ядовитый газ внутри себя. Нет рваных краёв чтобы цепляться в страшной надежде, он бросается прямо в пропасть. Бомгю казалось, что он лежит посреди зелёного поля, а сверху падают звёзды. Падают так до дрожи красиво, и так… больно. Тэхён в коридор выходит случайно, но все папки, финансовые учёты и отчётность вылетают беспорядочным бумажным вихрем из дрогнувших рук, а в глаза бьётся позднее осознание своих ошибок. Он кричит кому-то, тут же подбегая к другу, что летит на землю в приступе панической атаки. Чхве не видит его, не слышит, не чувствует. Он смотрит как звёзды, эти небесные тельца из плазмы или газа, трескаются в его бледных пальцах и обжигают смертельным холодом. Он никогда не носил перчаток, ведь знал, что лёд идёт изнутри. И сейчас изнутри. Потому что он понимает, наконец-то понимает, что произошло. Пока он, борясь с глупыми паническими страхами, с резкими приступами ненависти к себе и увечьями, оставался дома, тихо и одиноко сходил с ума и выл от раздирающей почему-то боли, Ёнджун отдувался за двоих. Ёнджуна он сам от себя отталкивал, пока дышать стало нечем, пока свет в его жизни не закончился, будто ему всегда существовал лимит. Он не мог никому рассказать о своих болезнях, а лучший друг и не пытался узнать. Всё из-за страха, что он не имеет ничего или вот-вот всё потеряет… что по канонам и произошло. Он сам всё разрушил, он сам допустил первую трещину, и осознание этого заставляет неметь, заставляет рот открываться в лихорадочной одышке, а зрачки сильно увеличиваться. Гю не плачет, не кричит, только принимает холод и компанию пожирающей изнутри пустоты. Как это? Он бы предпочитал не вспоминать, но вряд ли уже когда-нибудь забудет. Изначально пустота мокро касается рук, сплетает верёвкой, что до крови жжёт, что оставляет безоружным. Зашивает изувеченные губы, чтобы крик утонул вместе с тобой. А потом под рёбра, где должно быть, прячется душа. Сквозь кожу, сквозь все наружные слои, прямо к бесформенному уродливому сердцу. Она не мажет заострённым мечом через сосуды, пустота укрывает чернильным одеялом всё, что только видит, накрывает с головой и бросает в бездну. Не оставляя ничего после себя. Это называется потерять самого близкого, это называется потерять себя. — Его трясёт, он весь мокрый… боже, это я виноват… — из аквариума доносятся отдалённо знакомые голоса, или у него шум в ушах. Тэхён хорош, думает он сам про себя. Видел ведь, что что-то происходит, что что-то не так, и наивно надеялся, думал, пронесёт, всё будет хорошо. Не пронесло. — стучит звонко в его черепной коробке. Нужно было больше заботиться о своём друге, а не о своей работе и насущных проблемах. Ветер гладит мокрые волосы, затем какая-то ладонь, затем тряска в дороге мыслей и крошившихся звёзд, что разлетались по сидению. Ещё голоса, ещё холод касается тепла, но Бомгю касаться его не хочет, стеклянными глазами оглядывая пустоту. Он сам давится тёмной кровью, что сочится по рёбрам, он сам сделал себя таким. Жалким. Зависимым. Голоса вдруг брызгами бросаются в его аквариум, заставляя приходить в себя. Это Тэ, это Кай. Но не он. И… именно они рядом. Наверняка с ума сходят из-за его состояния. Нет, он дорожит ими, семьёй в другом городе и не хочет больше переживаний. Если ему плевать на себя, то о них он хочет позаботиться. Ради тех, кто дорожит им, ради тех, кто любит его, а не кого любит он, Бомгю должен прекратить. Мучать себя. Нельзя позаботиться о других, если не умеешь заботиться о себе. Если попробовать вдохнуть, если попробовать принять? Будет ли хуже? Хотя куда ещё… Грудь, поглощенная прилипающей рубашкой, слабо, сквозь силы вздымается вверх, к свету. Ощущает лечащий воздух с привкусом каких-то медикаментов и людей, что проходит насквозь ткань. У него получилось, получилось дышать! Самому. Пустота отступает. Ёнджун… как же сильно любовь разливается в его имени, в каждом отзвуке. Он всегда будет безумием любить этот свет, свет своего розоволосого ангела. Только тот сказал не любить, тот счастлив без него. Счастлив ли Бомгю? Нет, он никогда больше не почувствует этой беззаботной сладости на языке. Но он счастлив за него, и ему почему-то становится так спокойно и морозно, как зимним утром в родительском доме. — Я… отпустил, я отпустил его! — поднимается в порыве мыслей его затылок. Так, что сидящий у постели Хюнин вздрагивает и обхватывает его ладони тепло. В уголках глаз чуть искрятся, переживают слёзы, а Гю он заставляет лечь обратно, уходя с доктором за дверь. Кан донёс хёна до машины, а сейчас разбирается с тем заявлением на его столе, замещает пропавших парней, остальное же было за ним. Отпустил. Он больше не будет доставлять ему проблем, не будет надоедать своим присутствием. Так для них будет лучше. Особенно, их больше нет. Есть только погибшие звёзды в его поцарапанных болью ладонях. Брюнет резко вспыхивает новым порывом, и поднимается на ноги, что несут за дверь, что просятся прочь. К воздуху, к свободе. — …А также переутомление, нервный срыв в одном флаконе с истощением, ко всему прочему нужен отдых чтобы восстановиться. Вот список препаратов и направления… — скрипучим голосом вещает старец в белом халате. — Мне уже лучше, пойдём. — уверенные глаза пробегают растерянного доктора, а дальше напуганного парня, и он уносится прочь. Так, что наспех полузастёгнутая рубашка складками разносится по холлу, сливаясь со стенами и унося за собой шатена. — Бом… — слабый голос набирает силу из питающих корней страха, чтобы достучаться, чтобы звучать громко для него. — Бомгю! Они останавливаются напротив закрытых дверей и пустующих лавочек, пытаются отдышаться. Сердце Кая вот-вот разнесёт всё в округе, так отчаянно отдаются стуки где-то в глотке. А глаза словно цветы с налитой росой, дрожат и ищут спасения в брюнете. — Ты так ничего и не понял? Ты свалился в обморок, твоё давление, все расстройства и состояние вообщем, тебя лечить нужно! — всхлипывает он, глаза-цветочки вперив в тускнеющего парня. Нет, он больше не болен. Он сорвал повязку с надписью «зависимый» с глаз. — Со мной всё будет хорошо. — после мгновений молчания финансист тихо выдыхает, притягивая к себе Кая, как маленькое дитя, лишь бы успокоить. Объятия уязвимые, чувствительные, с открытыми ключицами, воткнувшимися в грудь младшего, и подбородком острым поверх плеча. Теперь он точно уверен. Но Хюнинкая это, конечно, не остановит. — И куда ты собираешься? Я отвезу тебя к себе, буду следить чтобы ты питался хорошо, принял каждый медикамент и восстановился! А потом мы пойдём к неврологу, к психотерапевту… — без конца парировал он, теплом обрабатывая сердце и внутренности ошалевшего мазахиста. — Будешь меня в заложниках держать? — усмехается на то Чхве. Нашёл время. — Пабо! — уже ревёт, не сдерживаясь, младший, сжимая хрупкие плечи крепко, чтобы не отпускать, чтобы не дать ничему плохому коснуться их. Но его любовь и не даст. — Подожди. — тихо окликает его Бомгю, по пути в чужую квартиру. В тусклом окне старенькой ауди шелестят кипарисы и персиковые деревья, напевая свою гармонию по несуществующим для посторонних нотам. Гирлянды мыслей распрямляются на его руках и он читает их по слогам. — Так ты всё знал? Глубокие глаза, охваченные дорогой и внимательностью виновато блестят в лучах выступившего солнышка. — Знал. — тихо сдаётся водитель. — И поэтому постоянно приходил в кабинет, поэтому таскал свои кексы и появлялся именно тогда… — у юноши вдруг облака проясняются. Он вспоминает каждую мелочь, что так раздражала и отвлекала, но в самом деле была беспокойно направлена на него, грёбаного эгоиста с пуговицами вместо глаз. Хюнин мягко улыбается и поворачивает во дворы. — Ты знал, что смерть одной звезды даёт начало рождению новой? Бомгю замирает всем нутром, приоткрывает губы, пересохшие и бледные, чтобы ещё долго рассматривать отражение бликов в задумчивом взгляде на переднем стекле. У него дома спокойно. Как у семьи в Тэгу. Обои в кремовую полоску, к которым прилипла мягкая софа и большая старая коробка по другую сторону- телэвизер. А ещё был шкаф красивого цвета коры со стеклянными дверцами и редкими вещицами внутри. Но больше всего парню приглянулась гитара и синтезатор, спящее царство музыки в углу. Его залюбовавшуюся макушку потянули на кухню. В маленькую комнатку с балконом. Пока Кай приказал ждать еду, парень любопытно высунулся на балкон, тут же зачарованно замирая. Целый город распростёрся впереди. Сейчас ряды маленьких построек кажутся прекрасными и тёплыми душе, или это аромат обжаренного риса с овощами и мясом задобрил голодную голову. Лёгкость приподнимала за пятки и исправляла эти вечно сломанные гирлянды в его голове. Свободно.

***

Ёнджун бросает взгляд на удаляющуюся фигуру Тэхёна и задумчиво проходит в кабинет. — Директор-ним, по поводу вопроса о финансировании благотворительного мероприятия в следующем месяце. Я могу осуществить перевод? — он раскладывает перед сосредоточенной женщиной с короткой стрижкой подготовленные бумаги и отступает в ожидании. Но каждый звук проходит мимо его слуха, как если бы он вдруг оглох. Темноволосый словно под гипнозом утыкается глазами карамельными в подписанное заявление, что было отложено в сторону. Заявление об увольнении. — Бомгю увольняется? — вскрикивает он, обращая внимание не к директору, скорее в пространство, скорее к вороху собственных мыслей. Что… что происходит? Он замечает непонимающий взгляд госпожи директрисы и поправляется, будто оговорился, забылся минутно. Нет, он просто не может. Не смог бы. Маленькая чёрно-белая вспышка трогает зрачки — он и не смог, Кан отнёс. Ён тут направляется в кабинет финансиста, уже бывшего, с неприсущей ему спешкой. Всё, что он хотел в чужом кабинете, все прочие мысли, всё растворяется в одном уязвимом страхе. Грохот отлетающей в сторону двери и странной паники в ушах. Бомгю нет, как бы он не хотел его видеть. Темноволосый нерешительно проходит вглубь. Рабочее место окунает в знакомый вкус жасмина с вишней, парящий вокруг, среди одиночества. Подавленностью блестящий взгляд достатёт серебристый пуфик, тот, на котором парень обмяк когда терял сознание с голода. Тогда он был такой бледный и несчастный, что хочется содрогнуться. Он достаёт и до стола, того, что остался ещё от Ёнджуна. Удивительный порядок. Юноша шершавыми подушечками ведёт по его поверхности, что болью отдаётся под кожей. Наконец, открывает какой-то крошечный ящик в столе и замирает. На фото, яркими красками рисующем две улыбки, самые близкие когда-то, самые счастливые, хлопает крошечная капля искусственного дождя, а скоро и целого ручья. Слёзы, горькие и огнянные. Чхве и не помнил, когда плакал последний раз. Да и когда так улыбался, не помнил. И в момент подорожавшее фото ускользает в карман пиджака, вместе с искусственным дождём в глазах. Он так просто ушёл из его жизни. Нет, это он его прогнал. Идиот. Даже когда спустя несколько дней он решает приехать по знакомому адресу, встать у знакомой двери — там оказывается пусто. « Тот парень здесь больше не живёт. » Как ему сказали. Нет, это Ёнджун больше не живёт. Он снова остаётся в машине, снова терроризирует глазами тонущими в боли, спящую панель управления. Даже когда он не замечал его месяцами, даже когда почти прямо сказал исчезнуть и клялся, что не простит того, сколько он бросал. На самом деле это он думал, что его бросили и хотел бросить раньше. Только что-то не так пошло. Сердечные осколки режущие органы, шептали ему, Ён не хотел чтобы он ушёл. Он никогда не хотел. Только вслух даже шёпотом не могли озвучить то, что внутри. Ёнджун не хотел, но позволил ему уйти. А вернее, заставил. В пальцах мнётся та самая фотография с пожёваными уголками, а шёпот кружится в безжизненном салоне. — Прости, Бомгю. Ведь ни один человек, ни самая дорогая квартира, ни самая высокая должность не сравнится с простыми звёздами, что показал ему брюнет. С искренним счастьем, что он сам из-за гордости, глухоты или глупости променял.

***

Гю снова застоялся на балконе прохладной летней ночью с запахом мокрой травы. Он больше не курит, не мучается бессонницей, недоеданием и нервными срывами. У него почти прошли панические атаки. — Но привычка мёрзнуть под ночным небом не изменяет себе. Кай тепло улыбается, подходя к нему и отпуская взгляд в глубокой пелене чёрного моря над головой. Парень чуть поворачивает голову, одаривая его золотистыми узорами, сдувает пылинки мыслей с носа. Он принимает кружку кофе из тёплых рук и снова теряется в ночном мире. — Я скучаю по нему. — хрипит он тихо. Честно. Шатен понимает, касаясь бережно хрупкого плеча в рубашке. — С ним всё будет хорошо. — говорят глубокие глаза. — Думаешь? — Очень этого хочу. — на беззвучный вопрос брюнета « почему? » беззвучный ответ « из-за того, что этого хочешь ты. » Но он всё ещё любит кофе и навсегда эту любовь сохранит.

не забывай меня никогда никогда.