наша погибшая звезда

Гораздо труднее разлюбить, Чем влюбиться Ты заставляешь меня жить и снова умереть Я не жив без тебя, Ты знаешь, я умру без тебя.

Он забыл кое-что важное. Но всё ещё в порядке заходит на кухню, в порядке умывается, проходит взглядом сквозь стены и всё же медленно ощущает дрожь, поднимающуюся от кончиков пальцев ног до прорезях в сердце. Также медленно все его старания распадаются на мельчайшие невидимые молекулы. Брюнет сегодня принимал лекарства, питался как следует, выполнял всю работу и даже немного контактировал с людьми. Зачем? Ёнджун. Он нечаянно вынул кружку, что Ёнджун подарил. Нечаянно оглядел стены, эти дурацкие дымчатые стены с фотографиями, на тех, что колется его улыбка. И случайно достал вещи, в которых он ходил по его дому. Бомгю опускается на стул за рабочим местом и судорожно вздрагивает, закрывая веки. На освещённом столе виднеются фенечки, подаренные им, заношенные до потрёпанности. Не только они, стоит только поискать, как взгляд и аромат Ёнджуна будут ощущаться везде. Ароматические свечи, купленные им, ведь младший их всегда зажигает, банка ароматного кофе, дорогие кроссовки. Бомгю размеренно считает вслух. Грудь глубоко вздымается, а мысли бушуют так сильно, так ярко, что становится невыносимо даже пытаться их остановить. Как бы громко он не считал, он не перебьёт голос розоволосого в голове. Как бы старательно он не закрывал глаза, он не перестанет купаться в образе парня. Как бы сильно он не старался, он снова возвращается к нему. Ёнджун снова ядовитым газом забирается в душу. — …Десять. И ему сносит голову. Жидкость застывает в резко открывшихся, налитых кровью, глазах, пальцы цепляются в волосы, а крик исходит из раскромсанных внутренностей. Пугающе, отчаянно и безысходно. Как и его последующие действия. Брюнет сломя голову пускается разбивать все только найденные кружки, выбрасывает прямо с балкона, сильно треплющего майку вместе со смолистыми прядями, подарки, фенечки, одежду, обувь. Двигается рывками, неровно, спотыкаясь об осколки, коробки, и не чувствуя ничего этого. Лишь боль, рвущую лёгкие на всё меньшие кусочки. Срывает всё со стен, вперемешку с невиновными картинками, вперемешку с кусками осточертевших обоев и уродливых обрывков сердца. До крови раздирает кожу и ногти. Какие-то двадцать минут, и он падает на холодную плитку гостиной, ощущая её жгучие кубики под лопатками. Даже не пытается унять всхлипы. Между рук, где в ладонях собиралась алая жидкость, запутались обои, бывшие снимки, нитки. В глазах запуталось позднее осознание, а в глотке застрял истеричный смех. Неважно, что он будет делать, ему не выбраться. Даже если он разобьёт все кружки и выкинет все фотографии. Не это нужно менять — ему нужно меняться. — Таким образом, показатель доходов за последние месяцы повысился на 4,2%. Согласно прогнозам на следующее полугодие, рынок потребует новых вложений, к которым нужно подготовиться. С моей стороны, компания извлечёт прибыль… Внимательно взгляды проходили насквозь финансиста, рылись в его голове, глазах, мимике, голосе. Выискивали каждую неточность с нездоровым интересом. В этом состояли совещания, особенно такие, что обрамляли собой присутствие начальственных лиц. Бомгю заканчивает обрисовку отчёта и выдыхает, механически садится на своё место. Длинный, блестящий нефтяным цветом стол сегодня был заполнен как улей пчёлами. Как и говорил Ён, важные люди слушали их в этот день. Президент компании, вице-президент и глава сети, так при мысли о суровых проверках вышеуказанных бросало в дрожь. Блондин, инспектирующий выступающих, ободряюще кивает, передаёт другу крупицы уверенности в пустую копилку. Хотя ему всё ещё не хватает поднятого вверх большого пальца человека, что безэмоционально перечитывает учёты за другим концом стола. Теперь их разделяет даже его твёрдая поверхность. Раньше он сидел рядом, раньше не было страха и парализующего волнения, ведь они брали отчёты вместе. И вот мы вернулись к началу — он снова вспоминает «раньше», он снова теряется в нём. И Гю не надо даже смотреть на темноволосого, достаточно всего лишь чувствовать его присутствие. Ведь его глаза блестят в золотистом полуденном свете, заглядывающих за просветы жалюзи, аккуратные пряди спадают на лоб, а голос уверенно проходится по заключениям чего-либо начальству. И всё это отражается в остекленевшим взгляде младшего. Конец изнуряющего двухчасового совещания показывается светлыми лучами из-за тяжёлых облаков начальства. Финансист как всегда обращает всё своё внимание на то, как Джун наконец улыбается и начинает обмениваться лёгкими фразами со своим другом. Ведь он улыбается, юноша с пепельной дымкой тянущейся в волосах и лисьими глазами — выглядит довольно, радуется простым моментам и показывает светлую улыбку забывшемуся парню. У Бомгю самого против воли поднимаются уголки губ, и от сердца отходит. Главное, что у него всё хорошо. Он-то уже привык. Первыми покидают конференц-зал высшие лица, за ними вскоре ретируется и их финотдел. — Чхве… — Бомгю нерешительно оборачивается, крепче сжимая папку в руках. — справился. Кивает он, чуть задержав уставший взгляд на бывшем друге. Словно неожиданно вспомнив о чём-то, он тут же выстраивает толстую стену смеси раздражения и презрения, о которую моментально разбивается парень. — Айщ, ты бы хоть галстук завязал нормально, с ума бы с тобой не сойти… У брюнета кислород кончается в лёгких, мысли напрочь пустеют. Он только ртом хватает воздух и невидяще косится обратно, туда где исчезает прежний Ёнджун. — Эй, ты молодец. Пошли. — кто-то касается его локтя и уводит за собой, оставляя унылый коридор позади. Его сейчас надо нести, у него сейчас случится приступ. И он уже не пытается что-то понять, он просто хочет жить нормально.

***

Пятница. Множество работящих пчёлок компании довольно линяют на обед, а друзья остаются вдвоём, обсуждая прошедшие доклады с отчётами и укладывая всё по местам. Немного погодя, Субин останавливает внимательные глаза на финансовом директоре, склоняя голову набок. Кондиционер расчёсывает его тёмные прядки и воздушные метры кабинета. — За что ты так с ним? Чхве, перебирающий файлы на столе, вопросительно поднимает взгляд. Словно не понимает. Не хочет понимать. Только брюнет, мгновенно защёлекнув портфель, намерен продолжить. — Бомгю. Ты же видишь, что он нуждается в твоей поддержке и помощи. — он наступал, наступал всё более на мозоли Ёнджуна, что никогда не имели пластыря. — Более, он привязан к тебе, но ты готов закрыть на всё глаза только из-за того… — — Какое мне дело до его привязанностей, как и до него самого? Он мне — никто, и если ещё хоть он, хоть кто угодно поднимет эту тему, я сорвусь и лично выскажу всё, что думаю каждому. — могло показаться, что его слова полны зла и грубости, но только показаться. Сейчас речь шла о настоящей ярости, что сдерживалась до сих пор. Об обиде, покоившейся глубоко внутри под тоннами ежедневных масок спокойствия и безразличия. Менять их было, кажется, не так уж забавно. Парню, замершему у другого конца стола из первых рядов видно, как его взгляд трескается, как трескается фарфор, кричащий о своей твёрдости, как осколки начинают заливаться горючим, и эмоции наконец оседают на прожжённом дне. — И ты не думаешь, что он так ничего и не понимает? — жалость. По-человечески жалко младшего, которого обвели вокруг пальца, выбросили как котёнка из дома. А что он натворил не объяснили. Вот он и ходит, голодает, болеет и плохеет с каждым днём. Но у него тоже есть чувства, у него тоже колется в глазах эта боль брошенного бывшего любимца. — Да я вообще о нём думать не желаю. Субин никогда ещё не слышал столько жесткости в его тихом голосе, пропитавшимся её горькой желчью. Они любили смотреть на звёзды. В Сеуле их не увидишь, а вот в поездках за город они расстилаются прекраснейшими цветами на свежем поле. — Йа, йа! — кричит впопыхах ещё сонный кислотноволосый. — Гю, чёрт тебя подери! Его клетчатые тапочки порядком испустили дух, пока рассекали протяжённые горы травы, да и сам парень устал гнаться за тёмной, и, судя по всему, поехавшей макушкой. Но руку не отпускает. — На месте! — скоро щекочет за ухом воодушевлённый голос. — На ка…ом месте? Час… ночи… откры…тое поле, …чёрт бы тебя — Но он не успевает закончить, пока Бомгю, с улыбкой наблюдавший его попытки отдышаться, легонько приподнимает подбородок хёна. И правда, на месте, — проносится в мыслях у него. За рутинной жизнью, заевшей на одной и той же дешёвой кассете, он уже и забыл, когда последний раз наблюдал что-то стоящее. Мягкая сапфировая шапка небес прикрыла их головы на много тысяч миль вперёд. И Бомгю, только для него одного нашёл в ней мириады узоров, блестящих искорок во тьме. Таких ярких и живых, что весь мир кажется тусклым и незначительным. Таких ярких и живых, как узоры в карих глазах парня, куда и Ён невольно заглядывает. И там тоже отражаются лучики звёзд смешанные с нежной пеленой тепла. Все домики остаются тенями за спиной, обращая их лица к бесконечному небесному покрову. — Пусть это будет наша звезда. — шёпотом мечтает старший, указывая в самую тёплую и живую. Пусть её сияние будет знаменовать их счастье, пусть каждая термоядерная реакция добавляет ещё одну улыбку в кладовую сердец. Он так и застыл в их задумчивом свете, не помня, как, должно быть забавно они вдвоём смотрятся в открытом поле, рассматривающие небо в синих халатах. Улыбка обнимает губы Бомгю так искренне и счастливо, лаская друга одним своим видом. Он только покрепче сжимает родную ладонь. Он вот-вот взорвётся как какая-то подвешенная для смеху пиньята, от чужих, неуклюжих болезненных ударов. Потому быстро хватает все записи, перемешанные с чувствами, с болью и вылетает из своего же кабинета.