Не молчи

В гримерке пахло лаком для волос и чьим-то одеколоном. Визажисты перемещались нервно по комнате, ловко удерживая все инструменты в руках и боясь не успеть все сделать до следующего мотора. Костюмеры поправляли последние складки на одежде актеров, обходили их со всех сторон, убирали ворсинки и пшикали антистатиком. Дима лениво оглядывал помещение, ожидая, когда все необходимые процедуры завершатся и с остальными, чтобы позвать Шастуна покурить. Да, до мотора оставалось минут 20, но им не впервой делать по три тяги за две секунды и с отдышкой прибегать обратно в гримерку. Катерина, главный костюмер, всегда смотрела на них после этого взглядом «если я вас не убью сейчас, то вы умрете сами», но убирала липким валиком пылинки со штанов. Антон, уже высвободившись из цепких рук, нашёл взглядом Позова и показал на выход за спиной. — Идём? — Да, тебя только жду. — Ты всегда быстрее освобождаешься, на тебя же не пялят эти рубашки, от которых сдохнуть можно, — Шастун фыркнул. — Ага, зато ты не похож на мышь. На улице было хорошо: прохладно, но безветренно. Небо было чистым, без намёка на дождливый вечер. Дима поёжился и засунул руки в карманы джинс — побыстрей бы обратно. — Есть курить? — Серьёзно? Ждал он. Лучше бы сиги взял, чем на меня пялился, — Антон протягивает пачку тонкого Кент Диме, а потом и зажигалку, когда подкуривает сам. — Кто бы говорил. Здесь из нас всех пялишься только ты, — Позов вернул пачку и глубоко затянулся. — Заткнись, а. — Нет, Шаст, я серьезно. Ты пялишься. Антон ничего не ответил. Конечно, он знал, что пялиться. Всегда. Постоянно. — И я это не одобряю, ты знаешь, — продолжил Дима, чуть щурясь. Операцию сделал давно, а привычка щуриться, когда на лице нет очков — осталась. — Поз, хватит. Шастун и это знал. Он иногда жалеет, что рассказал все Диме, но чаще всего думает о том, что просто бы умер от собственных мыслей, которые некому было бы озвучить. Позов хороший друг. Он не одобряет, но и не осуждает. Готов выслушать, но поддерживать не будет. Скажет, что все образуется, однако сам в это слабо верит. А Антон верит. — Все, пошли, — Позов выкидывает сигарету в урну, потушив о ее каркас. Нужно не забыть помыть руки. — Я ещё одну вытяну. Антон уже достал пачку, как дверь открылась и вышел Матвиенко, на ходу собирая хвостик. — Резинка порвалась, — обьясняет он, поймав удивленные взгляды парней, — давайте резче, вас ждём. — Ладно, пошли. Все трое вернулись в гримерку, обласканные взглядом Катерины. Она, вооружившись валиком, подошла к ним. — Ещё раз — и в глаз, — констатировала девушка, придерживая одной рукой штанину Серёжи. — Да я тут вообще не при делах, — обиженно бормотал тот. Катерина, цокнув, занялась одеждой остальных парней. С ними было сложнее, на темных джинсах Димы местами осел сигаретный пепел. — А ещё говорили, что я долго собираюсь. Антон резко повернулся и чуть не упал, потому что Катя крепко держала его за ноги. Рядом послышался тяжёлый вздох Позова. Перед ними, скрещивая руки на груди, стоял Арсений и притопывал ногой в такт музыки в своей голове. Он был одет просто, не броско и гармонично. Настолько, насколько могли быть чёрная футболка, темные узки джинсы и белые кеды на босую ногу. — Так мы уже успели покурить, а ты только закончил, — Дима всегда больше всех шутил над нерасторопностью Попова. — А чего меня не позвали? — Вот ещё. Арсений перевёл взгляд на Антона, удивленный такому ответу. — Ты против моей компании? Попова начинало это забавлять. Он знал о том, что чувствует Антон к нему. Ему нравилось его внимание, выискивающие взгляды и деланно равнодушный вид. Он знал об этом уже несколько месяцев, ведь Антон сам признался ему. *** — … и мне кажется, что я… что я чувствую себя странно, когда ты рядом, и… — Антон, ты пьян. Они сидели после технички в квартире Антона. Остальные ребята уже давно разъехались, и Попов тоже собирался вызвать такси, чтобы добраться в свой номер в отеле. — Нет, послушай! Шастун поставил стакан с пивом на край стола, потом немного подумал и отодвинул чуть дальше. Кивнул сам себе и продолжил: — Кажется, что ты мне нравишься. Я не могу по-понять, но… — он икнул, и облокотился на стол, — я влюблён. В тебя. Арсений ничего не ответил. Он молча вышел из-за стола и достал телефон, чтобы вызвать Uber. Ему нечего было ответить парню. И такое мерзкое чувство, как жалость, начало набирать обороты. Парень напротив действительно сейчас выглядел жалко: растрёпанные волосы, покрасневшие щеки и чуть затуманенный взгляд из-под дрожащих ресниц. Он был пьян. — Ты… ничего не ответишь? — А должен? Этот разговор уже наскучил Попову. Он согласился провести время в компании остальных лишь потому, что Стас пообещал, что на репетицию можно прийти будет позже. Тот сам только полчаса, как уехал. Нужно было вызвать такси на два адреса. — Блять, Арс… — Помолчи. Шастун готов был кричать. Бить посуду, швырять вещи, все, что угодно, лишь бы на него не смотрели так. Будто он пустое место, будто все то, что он вынашивал несколько месяцев и сказал сейчас — ничего не значит. Он действительно был безбожно влюблён. И это ломало, жгло горло и заставляло крутить все внутренности. Взгляды брюнета оставляли ожоги на голой коже, и парень хотел ее с себя сожрать живьём. Он не мог больше. И он признался. И что получил в ответ? «Помолчи». — Какая же ты сука, Попов. Глаза уже щипало, но он не будет показывать этого. Он уже достаточно открылся человеку, которому этого не надо было. Который сейчас, громко хмыкнув, снова установился в телефон. — Да нет, кабель вроде. Неуютно. Как же, сука, неуютно в собственной квартире. Хочется лезть на стены, лишь бы не видеть насмешливого взгляда глаз напротив. А ведь он готовился. Предложил собраться у него, потому что Ира уехала в Воронеж, наливал всем побольше со словами «Да ладно вам, давайте ещё посидим. А помните…» и смеялся со всех шуток, сказанных Арсением. И что в итоге? Пустота. Такая липкая и удушающая, что хочется выйти на свежий воздух, глотнуть живительного кислорода и просто понять, что ты дышишь. Ты живой. Но сейчас получается лишь сипло вдыхать, убаюкивая пустоту внутри. Хочется разодрать себе горло, чтобы кислород поступал быстрее, огромными порциями, однако оно лишь сжимается, заставляя задыхаться. — Ты знал, да? — Догадывался. И это правда. Не заметить эти взгляды в свою сторону было просто невозможно. Арсений иногда ловил себя на мысли, что этого просто не может быть. С чему ему, Антону, влюбиться в него. Ведь со стороны он счастлив. У него есть все, что нужно: красивая девушка, преданность друзей и поддержка поклонников. Он никогда не показывал, что ему бывает больно и грустно, что он устал и больше нет сил двигаться дальше. От него никогда не веяло дикой тоской, как сейчас. И если раньше мужчина думал, что это просто восхищение и уважение, когда на тебя смотрят с открытым ртом и глазами полными восторга, то сейчас он точно знает — нет. Все эти заискивающие взгляды, громкий смех даже над самыми нелепыми шутками и случайные прикосновения — это просто повод обратить на себя внимание. Заставить о себе думать. И сейчас Арсению становится тошно от ситуации. Ему противно находиться здесь, слышать несвязные признания своего друга (если их ещё можно считать друзьями), видеть, как того ломает от обиды, ненависти к самому себе и надежды, которая, не успев появиться, тут же испарилась, дав пощёчину и возвращая в реальный мир. Антон кивает головой, а потом тихо усмехается: — Делился с кем-нибудь своим догадками? Скажи «нет». — Да. Сердце Антона пропускает удар. — Я как-то сказал Оксане, что ты странно себя ведёшь иногда, но она не придала этому значения и сказала, что ты всегда таким был. Всегда таким был. Каким? Влюблённым тебя? — И да, — Арсений всё-таки заказал такси, — давай закроем эту тему, если не хочешь, чтобы узнал кто-то ещё. Стас, например. Шастун как будто трезвеет за секунду, смотрит на парня напротив и не верит. Ему не послышалась? — Нет, тебе не послышалась, — кажется, последнее он сказал вслух, — я не буду никому ничего говорить, если ты больше не будешь нести всю эту хуйню про свою детскую влюблённость и прекратишь смотреть на меня щенячьими глазами. Иначе, сам понимаешь — догадаться будет несложно. Попов обувается и накидывает пальто, проверяя карманы. Хочется закурить. А ещё больше — уйти отсюда, чтобы не видеть, как Антон молча наблюдает за ним, оперевшись о дверной косяк. Сейчас он кажется меньше, чем есть на самом деле. Под глазами залегли тени, а руки мелко подрагивают, когда перебирают кольца на длинных пальцах. — Я не смогу сделать вид, что этого разговора не было, Арс… — его голос так же дрожит, он говорит полушепотом, чтобы не спугнуть безумие, которые его накроет, как только закроется дверь с другой стороны. — И не нужно. Просто сделай вывод и пойми, что мне все равно, — давай, блять, беги отсюда. — Ты можешь считать меня кем захочешь после этого, можешь даже возненавидеть, но главное, чтобы ты понял — твои признания мне ни к чему. — Я не смогу просто взять и перестать… любить тебя. Арсений рвано выдыхает. Боже, когда закончится этот бессмысленный разговор и испорченный вечер в целом. Ему хочется молча развернуть и уйти, но что-то ему мешает. И он надеется, что это не совесть. — Если очень хочется — люби, хорошо. Подружке своей только не забудь рассказать, ладно? С этими словами дверь квартиры хлопает, возвращая хозяина в реальный мир, где ему придётся переживать эту боль самостоятельно. *** — Ты против моей компании? — Нет, но тогда мы бы закончили ночью. Антон видит эту усмешку. Он привык к издевательствам со стороны Попова, которые морально его уничтожают раз за разом. После того памятного разговора, они больше не возвращались к этой теме. Антон начал вести себя отстранённо, стараясь не контактировать с парнем лишний раз. И нет, не потому, что ему было стыдно, а потому, что он понимал — это игра в одни ворота. Он дал себе обещание уйти в работу настолько, насколько это возможно. Взять все проекты, на которые его давно подбивает Шеминов, чтобы никакая лишняя мысль (по мнению Антона) не смогла проникнуть к нему в голову. Не хотелось думать ни о чем. Однако, Шастун точно знал — он не жалеет, что рассказал о своих чувствах. Чего нельзя сказать об Арсении. Он измывался над парнем. Не зная зачем, он делал больно каждым своим взглядом, жестом или движением. Все игры, которые проходили через них двоих, были мукой для Антона и развлечением для Попова. Последний специально касался, делал однозначные намеки и после каждой своей шутки смотрел на Шастуна и его реакцию. Антон же, в свою очередь, шарахался от него, как от огня. Он все прекрасно понимал. Но ничего не мог с собой поделать, продолжая смотреть и жадно впитывать каждое слово. Ему казалось, что это особо извращённый вид мазохизма. Из мыслей вывел голос Стаса, зашедшего в гримерку. — Все готовы? Отлично! Вперёд!