Сезон дождей

Дежурство по классу ― не такое и напряжное дело, если заранее распределить обязанности. И если напарник не лентяй. Работать руками Чуя не боится, да это и работой-то сложно назвать, так, тряпкой помахать направо-налево. Другой вопрос, что махать ей приходится на пару с Дазаем. Это значительно усложняет дело. Сегодня суббота, а значит, уроков чуть меньше, как и факультативов, и клубов тоже, так что к тому моменту, когда они, гремя вёдрами и тыкая друг в друга швабрами, как полные придурки, добираются до своего класса, школа практически пуста. Остались только директор и дежурные учителя, да в спортзале тренируется бейсбольная команда ― обычно они занимают поле на улице, но сегодня снова дождь весь день, а грязь месить никому не хочется. Чуя сам не знает, почему думает об этом, плотно закрывая дверь класса. Ему нравится, когда в школе пусто. Это как будто даёт какое-то преимущество: все свалили, а он ещё здесь и может делать всё, что захочет. Ну вот правда сейчас нужно отдраить весь класс, помыть доску, полы и окна ― каждая субботняя смена моет окна, и это единственное, что Чуя по-настоящему ненавидит делать. ― Давай ты моешь окна, а я ― всё остальное? ― предлагает он Дазаю, который стоит около своей парты, копаясь в телефоне. ― Не вопрос, ― кивает Дазай и включает музыку. И, конечно, это оказывается тот самый плейлист, который раньше они слушали в автобусе по дороге в школу. Когда ездили в неё вместе. В последнее время Чую подвозит отец перед работой, и его это совершенно устраивает. Чуя гонит прочь непрошенную ностальгию и принимается за дело. Сегодняшний день был странным. Конечно, не таким странным, как вчерашний вечер, но Чуя постоянно ловил на себе задумчивые взгляды Дазая, и от этого ему всякий раз становилось немного не по себе. Ощущение такое, словно Дазай знает о нём что-то такое, чего не знает он сам, но не планирует рассказывать, чтобы не обидеть. В довершение всего, Юмико сегодня почему-то не было в школе, так что обеденный перерыв и почти все перемены они с Дазаем провели вместе, болтая о вчерашнем фильме (который Чуя фактически не смотрел) и обмениваясь новыми треками для плейлистов. И всё это время между ними чувствовалось какое-то напряжение. Им были пропитаны слова и редкие, но многозначительные натянутые паузы, когда Дазай смотрел на него так проницательно, что Чуе вновь начинало казаться, что он знает. Однако от вчерашней симпатии сегодня не осталось ничего, так что Чуе совершенно терялся, что и думать. Порой даже начинало казаться, что его больному Дазаем мозгу всё это вообще привиделось. Перевернув последний стул вверх тормашками на парту, Чуя берётся за швабру. И вдруг слышит: ― Эта твоя Ким… Ты уверен насчёт неё? Дазай стоит, привалившись бедром к учительскому столу и скрестив руки на груди, и смотрит на него в упор. Сердце Чуи внезапно замирает, а потом пускается вскачь, как в предчувствии чего-то очень важного. ― В каком смысле? ― хмурится он непонимающе. ― Ты о чём? ― Ну. ― Дазай с преувеличенным вниманием рассматривает этикетку чистящего средства для стёкол. ― Мне она показалась очень давящей и какой-то назойливой. Челюсть Чуи с грохотом падает на пол. Сердце начинает колотиться ещё сильнее, на этот раз ― от возмущения, и пару секунд он может только пялиться на Дазая, пытаясь переварить то, что тот сказал, и понять, как вообще на такое отвечать. Это же… Ну, это полный пиздец. ― Это твоя Юмико назойливая, ― наконец выдаёт Чуя резко. ― Вешается на тебя, как шлюха какая-то, хрен оторвёшь! И вообще. ― Он отшвыривает в сторону швабру, чувствуя себя на пороге большого скандала: ― Не помню, чтобы я спрашивал твоего мнения о моей личной жизни! ―А вот зря, что не спросил, ― ядовито отзывается Дазай.― Надо было. Твоя Ким ничуть не лучше Юмико, но моя хотя бы дура, а у твоей мозгов вагон, и она вертит тобой, как хочет. Что, блядь?! Чуя давится вдохом. Сказать, что он в ахуе ― ничего, мать вашу, не сказать. Его буквально трясёт от бешенства, и все слова просто вылетают нахрен из его головы. Да и что тут скажешь, когда твой грёбаный лучший друг, который, вроде как, должен тебя во всём поддерживать, заявляет тебе такое? Он действительно пытается успокоиться ― секунд пять, а может быть, и все шесть. Но потом решает― в топку. Если Дазай ведёт себя как сука, то он тем более не святой. Ярость требует выхода, и лучший способ ― выплеснуть её на того, кто в этой самой ярости виноват. Поэтому он делает шаг навстречу Дазаю, не собираясь больше молчать. ― А какого хрена ты тогда моего мнения не спросил, когда замутил с этой своей долбаной Юмико?! ― рычит он. ― Я бы тебе сказал, что более назойливой, приставучей, тупой стервы ты во всей Японии не найдёшь! Юми то, Юми сё, блядь, пиздец какой-то, ты себя со стороны слышал?! ― А ты ревнуешь, что ли? ― Дазай усмехается и тоже шагает ему навстречу. И, кажется, он нисколько не смущён и не огорошен словами и эмоциями Чуи. Такое ощущение, что он только этого и ждал. Но разве такое возможно? ― Да ты сам, блядь, ревнуешь! Что это вчера вообще было? Ещё немного ― и ты бы Ким глотку перегрыз! ― шипит Чуя, продолжая сокращать расстояние, и вот они уже орут друг другу в лицо, как в лучших ромкомах современности. Только в ромкомах после такого обычно следует примирение, а вот Чуе светит разругаться с Дазаем насовсем. После такого они точно не помирятся. Ему бы остановиться, но нет ― реплика Дазая о Ким как будто задела что-то внутри, и теперь Чую несёт, как цунами на прибрежный город, грозя снести нахуй всё, что создано им самим, всё, что ему так, мать его, дорого. И, честно, сейчас он душу продаст за возможность высказать всё, что думает о Дазае и его отношениях, в том числе отношению к нему, Чуе. С каждым сказанным словом внутри него словно разматывается тугой клубок мыслей и чувств, освобождая его и возвращая самому себе. Всё, о чём он так долго молчал, держал в себе и препарировал на огне разрушительных неразделённых чувств, он просто не способен сдерживать. ― Ты грёбаный эгоист, Дазай, как я раньше этого не замечал! Ты думаешь только о себе! Тебе плевать на нашу дружбу! ― Чуя, ты чертовски ошибаешься, как мне может быть на тебя плевать? ― Тогда ты, как хороший, блядь, друг, мог бы порадоваться за меня! ―Чему радоваться? Тому, что твоя новая подружка тебя охмуряет и привязывает к себе? ― Да какая тебе разница, может, я сам этого хочу?! ― Чтобы тебе запудрили мозги? Чуя, зачем?! ― Дазай вполне натурально всплёскивает руками, как будто в крайней степени негодования. ― Затем, что это лучше, чем и дальше сохнуть по тебе! ― орёт Чуя и… И… И~и~и~и… Осекается, едва поняв, что только что сказал. Он идиот. Самый настоящий, безмозглый, непроходимый идиот. Твою ж… Мать. Чуя, ты идиот, идиот, идиот, кретин, придурок! Ни в одном языке не найдётся подходящего слова, чтобы описать, какими ругательствами и проклятиями сейчас Чуя мысленно осыпает себя, но это всё бесполезно. У жизни не существует кнопки отмены. Сказанного не вернёшь. И теперь Дазай знает. А значит, ему, Чуе, конец. Полный и безоговорочный. Он отступает на шаг, судорожно хватая ртом воздух, и чувствует, как заливается краской с головы до ног. Ему так стыдно, так неловко, и единственное, чего он хочет ― провалиться сквозь землю к её ядру и сгореть в адском пламени прежде, чем Дазай скажет хоть слово. Но это, конечно, вариант для слабаков. Нет. Нет, нет и нет. Тебе, Чуя Накахара, придётся пережить всё, что будет дальше. Он уже представляет, как Дазай презрительно скривит свои невозможные губы, отойдёт от него на безопасное расстояние, как будто Чуя прокажённый или может наброситься на него прямо здесь, а потом до самого окончания школы будет делать вид, что они незнакомы. Господи, ничего хуже Чуя и представить себе не может. Одну долгую, почти бесконечную минуту они молча пялятся друг на друга. Воздух вокруг словно превращается в желе, в котором вязнут все звуки, ноги наливаются свинцовой тяжестью, а в голове бьётся одна-единственная мысль. Пожалуйста, не бросай меня… Проходит несколько вечностей, прежде чем Дазай моргает ― и его лицо внезапно меняется. Оно словно смягчается и приобретает какое-то удовлетворённое и усталое выражение, как у человека, который долгое время шёл к чему-то и вот наконец дошёл. Чуя сглатывает сухим горлом, продолжая смотреть Дазаю в глаза и не понимая, как у него хватает на это воли. Господи, он так опозорился... ― Ну и. Это всё? ― Дазай внезапно делает шаг ему навстречу, вновь сокращая расстояние, и Чуя по инерции шагает назад. ― Не хочешь ничего объяснить? ― А разве надо? ― после паузы хрипло интересуется Чуя с горькой улыбкой. И, чёрт, он не понимает, как вообще после такого способен произнести хоть слово. ― Или хочешь меня ещё сильнее унизить? ― Унизить? Теперь в лице Дазая появляется новая эмоция. Непонимание. Пару секунд он разглядывает Чую так, словно видит впервые. А потом вдруг с шумом выдыхает, произносит куда-то в пространство: ― Господи, Чуя, ты кого угодно доведёшь, ― и… Земля останавливается, планеты сходят с орбит, Солнце сжигает само себя, а Чуя… Чуя умирает. Сходит с ума, проваливается в другую реальность, а может, в саму преисподнюю, но неожиданно она оказывается самым лучшим местом, в котором он когда либо бывал, потому что здесь… Потому что Дазай… Потому что здесь Дазай, ну… Целует его. Чую. Целует. Дазай. Обхватив его лицо ладонями, аккуратно, едва касаясь, это даже не поцелуй, а просто соприкосновение губ ― но совершенно однозначное и, мать его, спровоцированное Дазаем… Дазай целует его сам и… Чуя замирает. Застывает на месте, отказываясь верить себе, отказываясь признавать, что это происходит на самом деле. Он несколько месяцев убеждал себя в том, что это, мать твою, невозможно. Но вот ― они целуются. Это действительно происходит. Чуя действительно ощущает губы Дазая на своих собственных, и они такие мягкие, такие вкусные, что он мог бы наслаждаться их вкусом вечность. И, как обычно, он всё портит, но ему простительно: он в таком шоке, что забывает ответить на поцелуй. Хотя тут даже отвечать не нужно ― просто шевельнуть губами в знак того, что он, сука, не против! О господи, как же он не против! Дазай отрывается от него, но почти не отстраняется, продолжая держать его лицо в ладонях, и они такие тёплые . Он улыбается ― и наверняка не в последнюю очередь из-за охуевшего лица Чуи, которое видит прямо перед собой. ― Что ты творишь? ― наконец выдавливает Чуя хриплым шёпотом. Во рту пересохло, сердце, кажется, сейчас выпрыгнет из груди, но он просто не в силах отвести взгляд от подозрительно довольного лица Дазая. ― А на что похоже? ― так же шёпотом спрашивает Дазай, не переставая улыбаться ― и однозначно он просто издевается. ― Ты надо мной издеваешься? ― тупо спрашивает Чуя, потому что, кроме этого, у него есть только одно разумное объяснение тому, что происходит сейчас. У него галлюцинации. На фоне безответной любви, перешедшей в стадию зависимости. Он где-то читал о том, что состояние влюблённости, по мнению учёных, по всем симптомам является параноидальным расстройством, так вот, у него, по ходу, всё перешло в хроническую стадию, а он и не заметил. Ладно, возможно ещё, что они попали в какую-то альтернативную вселенную, в которой всё поставлено с ног голову, Дазай не гетеросексуален, и он, Чуя, имеет все шансы на счастливые отношения с ним. Или просто он умер и попал в рай. Никаких других объяснений происходящему просто не может быть. Дазай закатывает глаза и качает головой, а его улыбка становится ещё теплее и доверительнее. ― Я сам поцеловал тебя и всё ещё нахожусь здесь, конечно, я над тобой издеваюсь, ― говорит он со своим извечным сарказмом, и это лучше всего остального возвращает Чую в реальность. В ту единственно возможную реальность, в которой всё это происходит на самом деле. Чёрт бы всё побрал, сегодня что, грёбаное Рождество? ― У тебя… девушка есть, ― хрипло напоминает Чуя, сам не зная, нахрена. ― У тебя тоже, ― фыркает Дазай, отстраняясь и убирая руки от его лица (и вот это то, чего Чуе совершенно не хочется). А потом откидывает волосы со лба и садится на уже помытый Чуей участок пола, жестом предлагая ему присоединиться. ― Когда я сказал, что ты кого угодно доведёшь, я не шутил. Ты просто нечто, Чуя. Поговорим?

***

Наверное, так ощущает себя человек, находящийся в глубоком шоке — оторванным от собственного тела. Чуя слышит Дазая словно сквозь вату или так, будто Дазай находится где-то очень далеко, на другом краю Вселенной, и звук доходит оттуда с опозданием. — «Поговорим»? — тупо переспрашивает он, избегая взгляда Дазая, потому что смотреть ему в глаза сейчас — нереальная задача, он не справится. Ему ужасно. Щёки горят, сердце сходит с ума в груди, и Чуя чувствует себя так, словно это он сам поцеловал Дазая, а не наоборот. Ему одновременно стыдно, и как-то по-глупому радостно, и свободно — от того, что больше не нужно скрывать свою самую главную тайну — и, конечно, страшно, очень страшно — от того, что сейчас они будут разговаривать о том, что только что произошло и, наверно, о многом другом... Они будут разговаривать. А Чуя нисколько, никак, абсолютно к этому не готов. В конце концов, он всегда был гораздо лучше в делах, чем в словах. Но на этот раз Дазай его перещеголял, и это одновременно удивительно и непонятно. Почему? Зачем? Почему именно сейчас? И главное. Что всё это время творилось в душе Дазая, что он... решился? Он ведь действительно выглядел как человек, который решился — и Чуе остаётся лишь догадываться, чего это решение ему стоило. Но ведь Дазай вряд ли стал бы целовать его — боже, всё это действительно случилось! — если бы собирался, ну, отшить его, так? А значит, как бы ни было тяжело, стыдно, страшно, они должны поговорить. Хотя Чуя с гораздо большим удовольствием сейчас убежал бы и спрятался от этого разговора в самый дальний угол самого дальнего угла. Но нет. Он не может. Не имеет права, когда всё уже зашло так далеко. Он должен с этим справиться. К тому же, если... Если он действительно небезразличен Дазаю в том самом смысле... Если это действительно так, сегодняшний день станет лучшим днём его грёбаной жизни. Просто. Самым лучшим. Но всё это не отменяет того, что ему адски страшно. Даже несмотря на то, что Дазай сделал, Чуя всё ещё боится, что может услышать что-то вроде «да ладно тебе, я пошутил, хотел проверить твою реакцию». Это разобьёт ему сердце окончательно. Вдребезги. Но другого выхода нет. Чуя тяжело оседает, практически падает на пол напротив Дазая, который сидит, скрестив ноги по-турецки, упирается локтем в колено и, чуть склонив голову к плечу, смотрит на него с улыбкой — той самой, из-за которой Чуя уже давно растерял весь долбаный покой. — О чём ты хочешь поговорить? — хрипло спрашивает он, избирая самую безопасную тактику: задавать вопросы и пялиться в пол перед собой. Но сразу же слышит: — Чуя. Посмотри на меня. Он точно издевается. Чуя отрицательно мотает головой, да так резко, что в глазах темнеет. Он не может. Это выше его сил. Для полного комплекта не хватает только грохнуться в обморок, давай, Накахара, жги. — Почему? — спрашивает Дазай, и Чую пробивает на нервный смех. Действительно, почему. А как будто и так непонятно, блядь. Это похоже на подступающую истерику. Хотя, наверное, с истерикой стоит повременить до окончания разговора. — Не могу, — наконец отвечает он. — Ладно, — на удивление легко соглашается Дазай. — Но слушать и говорить ведь можешь? Чуя отрывисто кивает, надеясь, что говорить не придётся слишком много. Если Дазай будет вытягивать из него признание... Он не выдержит. — Так ты сказал, — он машет в воздухе рукой, а потом трёт ею лоб, — что нам нужно поговорить. О чём? Кажется, это он уже спрашивал. — А ты не догадываешься? В голосе Дазая слышна улыбка — та самая, которую Чуя так любит, но в этот конкретный момент почти ненавидит. Потому что он полностью утратил контроль. Потому что сейчас он целиком зависит от воли Дазая. От того, что тот скажет и сделает. Он сам отдал Дазаю все ключи от происходящего. Чуя терпеть не может находиться в зависимом положении. Даже когда был тайно влюблён, он хоть как-то, но владел ситуацией: он сам решал, признаваться или нет, сохранить это в тайне или нет, и вообще, что делать дальше. Теперь же он чувствует себя... голым. Какой бы дурацкой ни была ассоциация, но именно так оно и есть. Он сидит перед Дазаем, как есть, со всеми своими обнажёнными чувствами, которые вывалил на него внезапно даже для себя, и теперь понятия не имеет, что с этим делать. Но почему ему кажется, что для Дазая его чувства вовсе не были внезапностью? По крайней мере, выглядит и ведёт он себя так, словно как минимум ждал чего-то подобного. Но как можно знать о чувствах другого человека? Предполагать, ждать, быть уверенным? Чуя никогда не взялся бы утверждать, что там у Дазая на душе, потому что Дазай — это... Дазай. Он похож на коробку с сюрпризом, который может оказаться неловким, неприятным, даже пугающим. Или на рождественский подарок от дальнего богатого дядюшки, известного своими причудами. Хрен его знает, что скрывается за идеальной дорогой упаковкой. Вот и Дазай такой же. Дазай... непонятный. Странный. Всегда себе на уме, всегда чуть в стороне, всегда закрыт от остальных, несмотря на общительность, демонстрируемое превосходство и внимание, оказываемое девушкам. Чуя достаточно с ним знаком, чтобы понимать: Дазай вовсе не такой. Ему плевать на всех, кроме самых близких, он чётко знает, чего хочет, и всеобщее признание, которого он добивается, на самом деле ему не нужно. В конце концов, если бы это было так, Дазай не общался бы с ним — новичком, который лишь благодаря дружбе с самым популярным парнем школы не стал аутсайдером, как это обычно бывает. Зачем ему это вообще было нужно? И вот тут система рассуждений, пронёсшихся в голове Чуи за какую-то долю секунды, даёт сбой. Потому что ответа на вопрос «зачем Дазаю вообще нужно было заводить с ним дружбу?» Чуя не знает. Более того: всё это время он был так занят своими собственными чувствами, что ни разу не озадачился этим вопросом. А что, если... Стоп. Сейчас не лучшее время, чтобы строить теории. Тем более, что все ответы практически здесь. — Догадываюсь, — вздыхает Чуя, возвращаясь в реальность, и новая порция стыда горячей волной прокатывается по всему телу. — Хочешь поговорить о том, что я сказал? — И о том, что я сделал, тоже, — отвечает Дазай, и... Чуя вдруг осознаёт, что да. А ведь на самом деле, Дазай сделал не меньше, чем он, Чуя, сказал. Даже больше. Потому что у Чуи слова вырвались случайно — а Дазай поцеловал его намеренно. Эта мысль настолько потрясает его, что он находит в себе силы наконец посмотреть на Дазая. И видит в его глазах подтверждение собственных догадок. Всех. Всех до единой. Чёрт бы всё побрал. Большим идиотом, чем чувствовал себя до этого, Чуя почувствует себя лишь в том случае, если всё это время у него был шанс, но из-за собственной тупости он ничего не заметил. А к тому есть все грёбаные предпосылки. Сейчас Дазай не выглядит удивлённым, смущённым или хотя бы озадаченным. Он спокоен и как будто даже умиротворён — в отличие от Чуи, у которого внутри творится настоящий хаос. И будто в противовес этому хаосу Дазай выглядит как полный и абсолютный хозяин ситуации: спокойным, уравновешенным, блядски доброжелательным, так что Чуя чувствует себя ещё более придурочным, молодым и влюблённым, чем есть. Это бесит. Невероятно. Если бы они встретились на татами, Чуя чувствовал бы себя заведомо проигравшим. Нет ничего более выбивающего из колеи, чем уверенность и внутреннее спокойствие соперника. И хоть сейчас они вовсе не соперники, но ощущения схожи. Сейчас всё даже сложнее. В бою всегда есть возможность улучшить результат, взять реванш или собраться с силами в следующем раунде. В любовных делах всё иначе. Здесь проигравший единожды может оказаться проигравшим навсегда. Чуя чувствует, что бесповоротно проигрывает. Но понятия не имеет, как вернуть себе хотя бы призрачный контроль. В бою всё зависит только от тебя. В любви всегда рулят двое. И, так или иначе, но кому-то приходится идти на компромиссы. В идеале, конечно, обоим, но Чуя не уверен, что компромиссы и Дазай — хоть сколько то совместимые вещи. Поэтому сейчас ему остаётся только одно. Уступить самому. Довериться Дазаю. Возможно, это глупо, но... Но Чуя уверен: Дазай никогда намеренно не причинит ему боль. Он и сам не знает, откуда взялась эта уверенность, она просто есть, как непреложное знание о том, что Земля круглая и обращается вокруг Солнца, и все попытки доказать обратное заведомо провальны. Чуя уверен в Дазае. Так-то конечно, с ума сойти. — Ладно, — произносит он наконец, и, вау, голос почти не дрожит от волнения и стыда. — Хорошо. Давай поговорим обо мне и... — он втягивает носом воздух, — о тебе. О нас с тобой. Да. Я согласен. Хорошо. Поехали. Боже, ну что он несет... Чуе хочется обложиться фейспалмами с головы до ног, и это чувство лишь усиливается, когда улыбка Дазая становится шире — нет, она по-прежнему ни в коем случае не издевательская, а какая-то... тёплая, что ли, и самую малость снисходительная, но как-то по-доброму. Как будто Дазай тоже думает что-то вроде «Чуя, ну что ты несешь», но при этом обязательно добавляет к этому какое-нибудь идиотски-милое обращение типа «глупый» или «дурачок» не обидное, а напротив, демонстрирующее привязанность. Хотя сам себя Чуя кроет последними словами. — Хорошо, — говорит Дазай ровно, не переставая всё так же тепло улыбаться ему. И вдруг спрашивает: — Можешь мне кое-что пообещать? Чуя непонимающе хмурится. В его мыслях этот разговор начинался иначе. — Что именно? — спрашивает он, предчувствуя подвох. Дазай отводит взгляд. Его улыбка немного меркнет и становится какой-то несмелой. К удивлению Чуи, который уже привык считать Дазая гораздо взрослее своих лет, сейчас он становится даже как будто младше. И уж точно не таким уверенным, каким выглядит всегда. Это непривычно, но как-то чертовски... мило. Рассматривая его, Чуя думает о том, что не отказался бы почаще видеть такого Дазая: неуверенного, размышляющего над своими словами, не знающего, как поступить, что сделать и что сказать. Чертовски милого, да. Почему-то эта мысль придаёт Чуе сил. Словно неуверенность Дазая является катализатором его собственной уверенности, помогает взять себя в руки и действовать. И только поэтому он делает следующий шаг сам. — Дазай? — Он даже чуть подаётся вперёд, словно пытается расслышать шёпот, хотя Дазай всё ещё ничего не говорит. — Что я должен пообещать? Несколько секунд, в течение которых Чуя придумывает самые невероятные сценарии будущих обещаний, проходит в той же звенящей тишине, прерываемой только звуками улицы из распахнутого настежь окна. А потом Дазай говорит: — Обещай, что простишь меня, какой бы ни была правда. Чуя в ступоре. Он пялится на Дазая, наверное, с полминуты, пытаясь проанализировать его слова и то, что чисто гипотетически может за ними последовать. Вариантов, в общем, немного, да и он далеко не дурак, так что вполне способен сложить два плюс два. Чуя недоверчиво хмурится. — Если бы ты был уверен, что я точно тебя прощу, ты бы об этом не просил, — наконец медленно произносит он. И продолжает рассуждения, всё так же глядя на Дазая, изучая его реакцию: — А значит, я могу тебя не простить. И поэтому ты просишь меня пообещать это. Дазай улыбается. Дазай подпирает ладонями обе щеки и, качая головой, смотрит на Чую, кажется, почти восхищённо. — Иногда я забываю о том, какой ты на самом деле умный, Чуя, — говорит он и... И блин, это запрещённый приём. Чуя совершенно не способен возражать Дазаю, когда тот им восхищается. Даже учитывая, что, возможно, то, что Дазай попросит его пообещать, может оказаться неприемлемым. Почти наверняка оно окажется неприемлемым, потому что иначе этой просьбы вообще бы не было: Дазай прекрасно знает, что Чуя и без того готов на многое ради него. И всё-таки... Чуя принимает правила игры. Он вздыхает и неопределённо разводит руками. Одно хорошо: он наконец-то справился с волнением, оно почти не бьёт по нервам, а значит, он вновь способен думать. Правда, близкое присутствие Дазая этому не помогает совсем. Когда он рядом, мозги у Чуи отключаются окончательно. — Я так понимаю, что выбора у меня нет, да? — бурчит он, заправляя за ухо прядь волос. Дазай пожимает плечами: — Почему, есть. Не простить меня. Но, если честно... — Он запинается, закусывает губу, и, твою мать, сегодня он, по ходу, решил продемонстрировать Чуе все свои запрещённые приёмы до единого. — Если честно, мне очень этого не хочется. Он вновь смотрит на Чую, и эти его щенячьи глазки — самый запрещённый приём из возможных. Ладно, не считая поцелуя, большое спасибо. — Хорошо, как скажешь, — сдаётся Чуя. — Я обещаю тебя простить, не знаю, за что, но обещаю. Только, ради бога, говори уже хоть что-нибудь. Дазай выдыхает, кажется, с облегчением. Смотрит на него как-то непонятно, и Чуя внутренне готовится услышать любую несусветную хрень. — Чуя. Я знаю, что ты ко мне чувствуешь, — говорит Дазай, глядя ему в глаза, и... Окей, к такому невозможно подготовиться. Вся уверенность Чуи, приобретённая за последние несколько минут, улетучивается без следа. В горле пересыхает, как будто он не пил всю жизнь, а щёки вновь начинают гореть, и Чуя буквально чувствует, как на лицо наползает предательский румянец. Внутри всё скручивает от новой порции стыда, сердце срывается в рваный галоп, Чуе хочется закрыть лицо руками, но он не может двинуться, и потому продолжает сидеть, как чёртовая статуя. Проходит, наверное, бесконечность, прежде чем он находит в себе силы открыть рот и сказать хоть слово — потому что Дазай явно ждёт от него хоть какой-то реакции. — Конечно, знаешь, — хрипит Чуя, и его голос больше походит на карканье старого ворона. — Я же сам тебе это сказал. Дазай вновь улыбается — и на этот раз его улыбка ещё чуть более снисходительная, чем ранее. Он словно даёт Чуе шанс насладиться собственным невежеством, прежде чем обрушить на него мозговыносящую правду. Которая не заставляет себя ждать. — Я знал это и раньше, Чуя. Чуя немедленно делает вывод о том, что жить в неведении не так уж и плохо. По крайней мере, это гораздо легче, чем знать то, от чего наверняка потеряешь сон по ночам. Не то чтобы он и без этого так уж хорошо спит, конечно... Но после такого явно вообще перестанет. Совсем. Потому что осознавать, что Дазай знал о его чувствах — это просто невыносимо. И вот ещё что... Погодите-ка... Чуя поднимает на него неверящий взгляд. Он действительно не верит в то, что собирается сказать, но, если слова Дазая — правда, это значит, что он... — Ты знал о том, что я... — Чуя запинается, неопределённо машет рукой, а потом безнадёжно пожимает плечами. Но всё-таки продолжает — потому что иначе уже никак нельзя. — Ты знал обо всём уже тогда, когда начал встречаться с Юмико? Чуя не представляет, откуда в нём берутся силы спрашивать о таком и при этом смотреть Дазаю в глаза. Кажется, будто он наблюдает за самим собой со стороны, на время покинув собственное тело, ведь как иначе можно объяснить, как у него вообще язык повернулся спросить о таком? Дазай вздыхает. Дазай заправляет за ухо прядь волос. Дазай перестаёт улыбаться и опускает взгляд, словно его внезапно мучает совесть, и это не должно выглядеть так обезоруживающе — но именно так оно и выглядит. Остаётся загадкой, почему Чуя не удивляется, услышав в ответ: — Да, Чуя. Я уже тогда был почти уверен. — Дазай медлит, а потом, видимо, решив добить его, добавляет: — И убедился окончательно, когда... — запнувшись, он трёт пальцами лоб, но всё же заканчивает: — В тот вечер у тебя дома, ну, ты понял. Чуя совершенно, мать его, раздавлен. Он медленно выпрямляется и сжимает руки в кулаки до такой степени, что коротко остриженные ногти до боли впиваются в ладони. Это просто какой-то пиздец. То есть Дазай не просто знал (похуй на «почти») — Дазай знал и хотел убедиться. По мнению Чуи, это уже за всеми допустимыми рамками. Теперь внутри поднимает голову глухая, смешанная с обидой, злость. Чуя ей рад — потому что злость лучше, чем стыд и муки уязвлённой гордости. Да, злость порой заставляет совершать глупости — но эти глупости всё же лучше, чем бессмысленные пиздострадания по тому, кто просто на тебе экспериментирует. Вот только нахрена Дазай вообще всё это затеял в таком случае? Экспериментировал бы дальше, до самого выпускного, с него бы сталось, блядь. — Тогда какого хрена ты, ублюдок, голову мне морочил всё это время?! — рычит Чуя, задыхаясь от гнева. От гнева — и обиды. На Дазая, на себя почему-то, на всю эту грёбаную жизнь, которая могла распорядиться иначе, а не заставлять Чую влюбиться в человека, у которого на уме одни его чёртовы опыты над живыми людьми. Чуя знает, что Дазай это любит — манипулировать другими. Любит и умеет. У него это чертовски хорошо получается. И с чего Чуя вообще решил, что он один такой особенный и не попадёт в категорию долбаных подопытных Дазая Осаму? Наверняка с ним Дазаю было ещё интереснее возиться: препарировать его чувства, наблюдать, как он проваливается в них всё глубже, а когда нужно — направлять в нужную сторону. Накахара, ты ещё больший идиот, чем думал. — Чуя, подожди. — Дазай поднимает руки, развернув к нему открытые ладони, словно в знак перемирия. — Пожалуйста. Я чувствую, что мы не с того начали разговор. — Ты, блядь, сам его начал! Не мы! И похуй мне, с того или не с того, я услышал всё, что нужно! — Чуя в бешенстве, и это то, что надо. — Ты таскался со мной везде, корчил из себя друга, припёрся ко мне домой с долбаной жратвой, изображал долбаное сочувствие, а сам всё это время... — Чуя, стоп! — В глазах и тоне Дазая проскальзывает что-то такое, что заставляет Чую осечься, хватая ртом воздух, как рыба, вытащенная из воды. Он способен только ненавидяще пялиться на Дазая в то время, как тот просто смотрит в ответ, и на его лице нет ни тени издёвки или вины. Так проходит несколько секунд, наполненных шумным дыханием Чуи, звенящим напряжением между ними и пением птиц с дерева за окном. Дазай отмирает первым. Кашлянув и не сводя с Чуи глаза, он ведёт плечами и произносит — осторожно, словно разговаривает с диким зверем: — Пока мы не наговорили друг другу лишнего, просто позволь рассказать мне всё с самого начала, ладно? А потом уже сделаешь выводы. Помни, — его голос становится мягче, почти умоляющим, — ты обещал меня простить. — Видимо, зря, — цедит Чуя сквозь зубы, даже не пытаясь успокоиться. Дазай на мгновение прикрывает глаза, словно пытаясь справиться с желанием отчитать его, как какого-нибудь пятилетнего ребёнка. А когда вновь смотрит на Чую, то уже не выглядит таким самоуверенным и владеющим ситуацией. Но решимость из его глаз никуда не девается. — Знаешь, когда ты только к нам перевёлся, я вообще не думал, что мы подружимся, — начинает Дазай, и Чуя в момент переносится мыслями в тот день, невольно вспоминая, как потерянно толкался около класса, пока темноволосый высокий пернь не потянул его за локоть в сторону и, представившись Дазаем Осаму, сообщил, что будет его гидом по школе. — Мне не особо были нужны друзья, ты в курсе, что я постоянно учусь. — Дазай усмехается, правда, совершенно невесело, и Чуя, как бы ни был на него зол, коротко кивает в знак согласия: да, всё так, Дазай действительно весь в учёбе, в будущих экзаменах, в поступлении, в мыслях о престижных университетах Европы, у него только английского с репетитором шесть часов в неделю, помимо всего остального. — Ну а все эти люди, которые постоянно вокруг меня трутся, это так... — Дазай проводит рукой по волосам и как-то воровато косится на Чую, словно ожидая его осуждения. — Это не друзья. Это долбаные стервятники, которым всегда что-то от меня нужно. Даже Юмико — извини, я не могу о ней не сказать. — Чуя фыркает, а Дазай разводит руками, словно говоря: ну что я могу сделать, она сама навязалась. — Думаешь, она стала бы со мной встречаться, если бы я не был самым умным и популярным? Да хрен там. Чуя опасно прищуривается, и Дазай поспешно уточняет: — Это просто пример. Я... — Он всплёскивает руками и роняет их на колени. — Мне правда стыдно за всё это. — За что? — мрачно интересуется Чуя, хотя, конечно, догадывается, что Дазай имеет в виду. Вообще, по его расчётам, пора уже просить прощенья, но у Дазая, видимо, свой альтернативный хронометраж. — Ну, за Юмико, за то, что я замутил с ней, зная, что ты... — Дазай, надувшись, смотрит на него исподлобья. — Ты обязательно хочешь это услышать, да? — Я пока не знаю, что именно хочу услышать, ты сам сказал, что расскажешь всё по порядку, — бурчит Чуя, старательно игнорируя то, как его сердце вновь пускается вскачь, а мысли идут вразнос. Это что? Он всё-таки услышит что-то типа извинений или, ещё хлеще, признание? Не может быть. Чуя не верит в это до тех самых пор, пока собственными глазами не видит, что Дазай краснеет. Господи, он действительно краснеет, и это не должно выглядеть так очаровательно, но именно так оно и выглядит. Никогда прежде Чуя не имел счастье наблюдать смущающегося Дазая, и вот этот славный час настал. И в этот самый момент Чуя кое-что понимает — и это, конечно, не шок-контент, напротив, нечто совершенно правильное и логичное. И потому ошеломительное в своей простоте. Чуя понимает главное: перед ним не Дазай — типа крутой мачо, который вертит девчонками направо и налево; не Дазай — любимчик учителей, пример целеустремлённости и того, насколько не по годам взрослым может быть человек; не Дазай — по всеобщему убеждению, тот, кто никогда не ошибается и просчитывает свою жизнь на годы вперёд. Перед ним такой же обычный подросток, как и он сам: сомневающийся в себе, спорящий сам с собой, часто не понимающий себя, не знающий, как жить эту чёртову жизнь, в то время как на него взвалили так много ожиданий, пытающийся найти свои собственные ориентиры в этом огромном мире, но только набивающий шишки одну за другой. Обычный подросток, который так же, как и он сам, понятия не имеет, что делать со свалившимися ему на голову чувствами. Пугающийся их и того, что они, по всеобщему убеждению, не вполне нормальны. И всё-таки нашедший в себе силы завести этот тяжёлый разговор в то время как абсолютное большинство на его месте дали бы дёру или продолжили жить как придётся в надежде, что всё само разрулится. Чуя смотрит на Дазая — покрасневшего, не знающего, куда деть руки, то и дело тянущего себя за волосы, словно в попытке привести в чувство, и без объяснений понимает всё. Но у него тоже есть ёбаная гордость. Он не может спустить всё на тормозах. Не тогда, когда они так близко. Но впервые за весь этот неловкий разговор он чувствует, что тоже может управлять ситуацией. Они с Дазаем словно неожиданно поменялись ролями, и теперь он, Чуя, тоже способен задавать тон. Он даже придвигается чуть ближе, а потом зовёт: — Дазай? Я вообще-то жду. И собственный голос лучше, чем что бы то ни было, убеждает его в том, что он с собой справился. Дазай прячет лицо в ладонях, качает головой, а потом резко опускает руки и смотрит на Чую с неестественной улыбкой. Его глаза сверкают решимостью, и Чуя понимает — вот оно. Началось. — Хочешь услышать, что я сделал это специально? — спрашивает Дазай с вызовом — и да, это именно вызов, Чуя ни с чем этот тон не перепутает. — Что именно? — уточняет он, и Дазай, фыркнув, возводит взгляд к потолку. — Юмико, — бросает он так, словно это имя кусает его за задницу. — Ты ведь сейчас думаешь, что я замутил с ней для того, чтобы тебя позлить? — Я уже не знаю, что и думать, — сухо замечает Чуя. — Учитывая то, что ты сказал, это именно так и выглядит. — Да... — Дазай внезапно обмякает и качает головой, разводя руками. — Понимаю. Но это не так. Что ж... Чуя ожидал другого ответа. Кто угодно на его месте ожидал бы другого ответа. Но когда Дазай Осаму делал то, чего от него ожидают? Даже в таком предсказуемом вопросе он оказался непредсказуем, фирменный блядский стиль. — А как тогда? — спрашивает Чуя, теряя терпение. — Я не знаю, — голос Дазая падает до шёпота. — Я не хотел тебя злить или заставить тебя ревновать, я хотел... покончить с этим. — Что? «Покончить»? С чем, мать твою!? — Чуя совершенно ошарашен, но Дазай, похоже, собирается выговориться, потому что волевым взмахом руки останавливает его и резко говорит: — Ты хотел услышать? Слушай, но, пожалуйста, не перебивай, Чуя, мне и так непросто, поверь. Чуя отрывисто кивает — меньше всего ему сейчас хочется, чтобы Дазай закрылся опять. Кажется, он собирается сказать что-то по-настоящему важное. — Я не хотел тебя проверять, Чуя, я хотел тебя... забыть. У меня учёба, экзамены, Европа. Я не был готов. Я просто не был готов, — скороговоркой выпаливает Дазай, а потом поднимает на него взгляд. — Я не был готов к тебе, Чуя. Я и сейчас не готов, но это просто сильнее меня. Потому я никак не мог вести себя спокойно, когда мы вдвоём, хоть и знал, что это неправильно, но мне всё время хотелось как-то... не знаю, провоцировать тебя, что ли. Ты ведь, наверное, надумал себе невесть что и боялся на меня посмотреть лишний раз. А я хотел, чтобы ты смотрел только на меня, и мне нравилось, что ты меня ревнуешь, но в то же время я хотел тебя забыть и хотел, чтобы и ты тоже забыл, чёрт, это так сложно! Дазай втягивает носом воздух и с шумом выпускает его, и один дьявол знает, чего стоит Чуе в этот самый момент не заткнуть его простым и проверенным способом. Поцелуем. Потому что он-то как раз всё понимает, абсолютно всё, и лишь природное упрямство и осознание того, что разговаривать о чувствах это правильно и нормально, не позволяют ему завершить этот терзающий их обоих, неудобный, но нужный разговор. — А потом ты встретил Ким, и она... — Дазай горько усмехается, и у Чуи сжимается сердце, потому что он отлично понимает, что в этот момент, должно быть, чувствовал Дазай. — Она правда офигенная, и у меня совсем снесло крышу. Я представил, что ты можешь в неё влюбиться, и тогда забудешь меня. И да, вроде бы, я этого и добивался, и мои действия выглядят чертовски нелогично, но, знаешь... — он вдруг вскидывается и, выпрямившись, тычет в Чую пальцем почти рассерженно, как будто это Чуя во всём виноват, — с тех пор, как мы с тобой познакомились, моя жизнь вообще никакой логике не поддаётся, это какой-то кошмар, Чуя, что ты со мной творишь? Чуя обалдело пялится на него, совершенно сбитый с толку такой резкой сменой вектора разговора. Видимо, оценив его выражение лица, Дазай всё-таки смягчается и, склонив голову к плечу, говорит уже спокойно: — Я действительно надеялся, что Юмико мне поможет тебя забыть. Но в итоге всё стало только хуже. — Почему? — Чуя сглатывает пересохшим горлом, глядя на него во все глаза. — Потому что каждый раз, когда я был с ней, я ловил себя на мысли, что она — не ты, — с грустной, но какой-то светлой улыбкой отвечает Дазай. — Что я не могу обсудить с ней Мстителей или Мортал Комбат, что мы не может поговорить о тех важных для меня вещах, о которых говорим с тобой. И целовать её мне совершенно не нравилось. — Без подробностей, — немедленно тормозит его Чуя, выставляя руки вперёд. — Не хочу ничего слышать про твою блядскую Юмико. — Ладно, извини. — Дазай показательно бьёт себя по губам, и это выглядит так по-идиотски, но в то же время мило, что Чуя, не удержавшись, смеётся, закрыв лоб рукой. — Что смешного? — оскорблённо спрашивает Дазай, и Чуя, продолжая фыркать, лукаво смотрит на него. — Ты придурок, — говорит он. — Ты сам себя переиграл. От тебя это всё звучит как бред. — Это точно. — Дазай, заметно расслабившись, пожимает плечами и неуверенно улыбается. — В своё оправдание я хочу сказать, что такое со мной случилось впервые. Я имею право вести себя, как придурок, потому что понятия не имею, как правильно. Да и ты, кстати, тоже недалеко ушёл. — Ну, я хотя бы последовательно пиздострадал по тебе, убеждая себя, что ты играешь за другую команду. — Чуя вновь коротко смеётся, чувствуя невероятную, какую-то неземную лёгкость во всём теле. Как будто всё это время, подобно Атланту, таскал на своих плечах весь мир, а сегодня его бесконечная смена внезапно закончилась навсегда, и теперь он свободен навсегда. — Я догадывался, — бормочет Дазай. — Ну, как видишь, ты ошибался. — Почему ты ничего мне не рассказал? — спрашивает Чуя, и это то, что волнует его сейчас сильнее всего. Дазай смотрит на него новым, глубоким, предельно осмысленным взглядом, и вдруг спрашивает: — А ты почему? Вопрос ставит Чую в тупик. Ну, то есть, ему-то совершенно ясно, почему он ничего не говорил Дазаю, но вот насколько адекватно всё это прозвучит с точки зрения самого Дазая? И чем принципиально отличаются их позиции, если уж они оба испытывали друг к другу чувства, но молчали об этом? — Ну... Я боялся, наверное, — неуверенно тянет Чуя, и ему вдруг это кажется невероятно, до смешного глупым. Только бы снова не покраснеть, на этот раз — от стыда за собственную глупость. — Чего? — Дазай кажется искренне удивлённым. Чуя, смутившись, отводит взгляд. В его голове все возможные причины сейчас звучат, как нечто совершенно неубедительное. И глупое, да. Но Дазай смотрит на него, вскинув брови, и Чуя понимает, что отмолчаться не получится. — Того, что ты можешь, ну... — Он неловко пожимает плечом.— Начать презирать меня. Перестать со мной общаться. — Из-за того, что ты...— Дазай тоже запинается. Похоже, им обоим нужно ещё свыкнуться с тем, чтобы произносить это слово. — Из-за твоих чувств ко мне? — Нет, из-за того, что я король Гондураса, — ворчит Чуя и смотрит на Дазая скептически. — Ну конечно. Или тебе каждый день парни признаются? — В Гондурасе президент, а не король, — зачем-то поправляет его Дазай, как будто это самая, блядь, важная информация на данный момент. Чуя смотрит на него так, что он сразу осекается, а потом отвечает: — Нет, не каждый. Честно говоря, ты первый. Но ты и не просто какой-то левый парень. Ты мой друг, Чуя. Был им и останешься. И ты можешь мне рассказать, что угодно, просто знай, что я никогда не буду осуждать тебя и уж точно никогда не захочу перестать общаться. Он придвигается ближе, а потом вдруг протягивает руку и накрывает ладонь Чуи своей. От прикосновения Чуя вздрагивает и в последний момент подавляет порыв отдёрнуть руку, потому что, ну... Им, вроде бы, уже можно, так? Держаться за руки и всё такое? Они ведь всё обговорили? Или ещё нет? — Ладно, со мной мы выяснили. — Чуя, осмелев, сжимает пальцы Дазая в своих и поднимает на него испытующий взгляд. — А что насчёт тебя? Ты так и не ответил. Почему ты ничего не рассказал мне? Дазай закусывает губу, поглаживая костяшки его пальцев, и от этого прикосновения Чую бросает в тёплую дрожь. Он совершенно не железный, но намерен держаться до конца, пока не получит ответы на все вопросы. Хотя держаться вообще не хочется. Хочется целоваться. Чуя отлично целуется и намерен показать Дазаю все свои умения, как только они закончат со всей этой надоевшей говорильней. Закончить с ней хочется вот прямо сейчас. — Как ты понимаешь, несмотря на всё, что я видел и чувствовал от тебя, я не мог быть уверен до конца. И тебе, наверное, сложно будет, но постарайся меня простить, пожалуйста, ведь я почти вынудил тебя признаться первым... — медленно, будто подбирая слова, бормочет Дазай, глядя куда-то поверх его плеча. Их коленки соприкасаются, и Чуя может коснуться лица Дазая, взять его в свои ладони, притянуть ближе и... И собственно, именно это он и делает: мягко берёт Дазая, который продолжает говорить о том, что Чуя в его жизни означает пиздец логике, за подбородок, заставляя посмотреть на себя, проводит большим пальцем по нижней губе, тянется ближе, с улыбкой шепчет: — Да заткнись ты уже, — и... Целует его. Сам. Наконец-то, блядь. Поцелуи никогда не были для Чуи чем-то особенным. Впервые в жизни он поцеловал девчонку в тринадцать, и с тех пор пошло-поехало. Он целовал многих... Но ни с кем это не было так, как сейчас есть с Дазаем. И дело вовсе не в технике. Совершенно не в ней. Ещё никогда простое соприкосновение губ не вызывало в нём столько чувств и эмоций разом. Это и восторг, и трепет, и удовольствие, и искреннее желание, и что-то ещё, непонятное, но яркое, от чего в душе, кажется, распускаются планеты цветов. Наверное, так и ощущается любовь. Наверное, так и должно ощущаться, когда целуешь того, кого любишь — а он целует тебя в ответ. Наверное, так и ощущается то, когда сбывается самое заветное и запретное желание: сердце напрочь сбивается с ритма (в который раз за этот чёртов день), тело становится лёгким, почти невесомым, а в голове не остаётся ни одной связной мысли, кроме одной. Я тебя никому никогда не отдам. Чуя чувствует себя вознаграждённым за какое-то великое достижение, возможно, даже за спасение Земли — потому что как иначе объяснить то, что они с Дазаем целуются? И то, как они это делают — медленно, неспешно, сладко, как будто у них в запасе всё время этого мира. Губы Дазая раскрываются под его губами, и, кажется, он улыбается, когда Чуя, осмелев, углубляет поцелуй, и вновь, как и в первый раз, обхватывает ладонями его лицо, а Чуя обнимает его за талию и привстаёт на колени, стремясь придвинуться ближе. И, конечно, как обычно, лучше бы он сидел на месте — потому что Дазай, не разрывая поцелуя, делает какое-то неловкое движение ногой, видимо, чтобы распрямить её, задевает Чую, и тот, потеряв равновесие, валится на него сверху, в последний момент успев подставить ладонь под затылок Дазая, чтобы тот при падении не ударился головой. Они обрушиваются на пол с грохотом, звонким смехом (Дазай) и не менее звонкими ругательствами (Чуя), возятся, пытаясь распутать руки и ноги, и такое ощущение, что их у каждого внезапно оказалось штук по восемь, не меньше. — Это был самый фееричный второй поцелуй в моей жизни, — смеётся Дазай, цепляясь за его шею, и Чуя тоже ржёт, уткнувшись лбом в его плечо. А потом вновь затыкает его поцелуем — на этот раз гораздо более несдержанным и глубоким, чем предыдущий, но быстро понимает, что это было ошибкой, потому что они оба, мать твою, подростки, которые возбуждаются от разговоров о сексе, не то что от поцелуев с языком, в которых Дазай тоже, как оказалось, шарит. И, вообще-то, Чуя очень благодарен Дазаю за то, что тот даже сейчас не теряет голову (хоть это и немного обидно, конечно, потому что сам Чуя от его близости просто вхлам). Впрочем, если бы Дазай тоже был вхлам, то директор Фукудзава, совершающий вечерний обход школы с целью проверить, всё ли в порядке, мог бы наблюдать очень интересный вариант дежурства двух старшеклассников, который точно не прописан в уставе школы. Так что бдительность Дазая их спасает. Но и то в самый последний момент. Всё заканчивается именно тогда, когда Чуя, вдохновлённый предыдущим успехом и раззадоренный тем, что Дазай, как оказалось, тоже кое-что умеет, собирается провернуть языком один фокус, которому его научила подруга на шесть лет старше него (у Дазая такой опыт был вряд ли), и от которого у него самого коленки слабеют нахрен. Но Дазай без слов отменяет его грандиозные планы: разрывает поцелуй с таким громким и неприличным звуком, что, кажется, птицы за окном начинают возмущённо верещать, и, запрокинув голову, напряжённо к чему-то прислушиваясь — Что? — почему-то шёпотом спрашивает Чуя, не в силах оторвать взгляда от его губ. Очень вовремя, потому что те выглядят... ну, в общем, как и должны выглядеть губы человека, который только что самозабвенно и непрерывно минут пять целовался взасос. Красные, влажные и припухшие. Господи, это просто невыносимое зрелище. Невыносимо прекрасное зрелище. — Кто-то идёт, — выпаливает Дазай, и дальше начинается форменный пиздец. Они вскакивают, вернее, пытаются вскочить, а поскольку делают это одновременно, получается хреново, и они с грохотом обрушиваются обратно. В конце концов, цепляясь друг за друга и за столы вокруг, поднимаются, бросаются к вёдрам и тряпкам и, гремя ими, всё-таки распугивают птиц — те стайкой срываются с дерева и, обиженно щебеча, уносятся восвояси. И правильно, задолбали. Дверь открывается в тот момент, когда Чуя прыгает на подоконник и, едва не вывалившись из окна, начинает остервенело тереть стекло, а Дазай в другом углу класса развивает бурную деятельность в компании швабры, тряпки и ведра. — Ну как у вас тут дела, мальчики? — интересуется директор Фукудзава, входя в класс. Удовлетворённо оглядывает его и, кивнув, говорит: — Не забудьте помыть доску. — Конечно, Фукудзава-сан! — бодро отзывается Чуя, ожесточённо натирая и без того чистое стекло и стараясь не поворачиваться к директору лицом (как он подозревает, его собственные губы сейчас выглядят не лучше, чем у Дазая). Дазай согласно гремит ведром из дальнего угла, тоже предусмотрительно не оборачиваясь. Фукудзава ещё несколько секунд наблюдает за ними, стоя на пороге класса, и потом, вновь удовлетворённо кивнув, уходит, захлопнув за собой дверь. И воцаряется тишина. Чуя обнаруживает, что практически висит над пропастью, цепляясь слабеющими от нервного напряжения пальцами за оконную раму (на самом деле, всего-то третий этаж, но если неудачно упасть, можно нахрен переломаться), и сразу же с воплем втягивает себя обратно на подоконник. Копошенье в углу в тот же момент прекращается, и Дазай, обернувшись к нему, откидывает волосы с лица. — Всё в порядке? — с тревогой спрашивает он, и нет, Чуя, ты не будешь пялиться на его губы! Позже. — Я же говорил, что мыть окна — это не моё, — сообщает Чуя. Сползает с подоконника, на негнущихся ногах подходит к Дазаю и вручает ему салфетку и стеклоочиститель. — Да я и сам не знаю, чего ты туда полез. — Дазай улыбается так довольно, словно ему только что сообщили, что он возглавил список ста самых сексуальных мужчин планеты. Хотя личный список Чуи он, вне всякого сомнения, возглавил уже давно. Они меняются инвентарём, после чего Дазай, притянув его к себе за рубашку, быстро чмокает в губы и, одарив улыбкой напоследок, направляется к недомытому окну. А Чуя, глядя ему вслед, понимает, что улыбается. Как идиот. Они заканчивают с уборкой под новый задорный плейлист Дазая, сдают инвентарь и, подхватив рюкзаки, выходят из школы. Расставаться не хочется, но они ведь ни о чём не договаривались, да и вообще уже вечер. Но расставаться не хочется. — Ну и… — Чуя проводит рукой по волосам, пытаясь подобрать слова, и в конце концов останавливается на нейтральном: — Что теперь? — Даже не знаю. — Дазай улыбается ещё шире и на мгновение сжимает его руку в своей. Он, без сомнения, всё понимает. — Надо что-то придумать. Но мне сейчас ничего придумывать не хочется, если честно. Чуя, склонив голову к плечу, изучает его лицо и спрашивает: — А чего хочется? Дазай легко пожимает плечом и подмигивает ему: — Погулять с тобой. Ты ведь не против? — Даже не знаю, дай-ка, вспомню своё плотное расписание. — Чуя сосредоточенно морщит лоб, изображая напряжённый мыслительный процесс, и наконец кивает со словами: — Тебе повезло. Сегодня я совершенно свободен. — Ага, значит так, да? — Дазай, хитро прищурившись, грозит ему пальцем.— Ну ладно, в следующий раз тебе тоже, может быть, повезёт. — Хэй, ну не обижайся! — моментально тушуется Чуя. — Я пошутил. — Господи, Чуя, я понимаю! Даже поцелуи с тобой не способны отбить моё чувство юмора, — фыркает Дазай и, легко щёлкнув его по носу, с достоинством направляется к школьным воротам. Чуя пару секунд пытается осознать, что только что услышал, а потом бросается следом за ним, возмущённо выкрикивая на ходу: — Ну и что это значит? По-твоему, у меня нет чувства юмора? Дазай! Дазай, да подожди, куда ты несёшься! Стой! Я всё равно тебя догоню!

***

Как ощущает себя человек, когда его заветная мечта, по всем параметрам признанная несбыточной, всё-таки сбывается? Спросите Чую Накахару — он крупный специалист в этом вопросе. Возможно, единственный в своём роде. О да. Чуя многое может рассказать о том, как нужно мечтать, чтобы получить желаемое. Рост под сто восемьдесят, тёмные, вечно растрёпанные волосы, карие глаза и не сходящая с губ ироничная кривая ухмылка. Его когда-то несбыточная мечта спит, привалившись к нему плечом и свесив голову на грудь, пока кабинка колеса обозрения медленно ползёт вверх. Чуя неловко обнимает его за плечи и придерживает голову, чтобы Дазай, тихо посапывающий во сне, не слишком сильно сползал вниз. Щурясь на яркое солнце — дождь действительно кончился — Чуя ловит себя на том, что бездумно улыбается, снова и снова возвращаясь мыслями к событиям последних часов. В высшей мере революционным событиям. Ну, в самом деле, как ещё можно назвать тот факт, что самый популярный парень школы, который ещё и самый умный и (это уже личное мнение Чуи, но, он уверен, многие с ним согласятся) самый красивый, как оказалось, вовсе не так гетеросексуален, как можно было подумать? Интересно, кто от этого в большем шоке: Чуя или сам Дазай? Спрашивать об этом Чуя, конечно же, не собирается, но что-то подсказывает ему, что они оба примерно одинаково хренеют. Дазай прерывисто вздыхает во сне, и мысли Чуи сами собой принимают другое направление. Мечты мечтами, но... Что будет дальше? С ними всеми? Так или иначе, но в этой истории, помимо них двоих, замешаны ещё и другие люди. И не просто замешаны — напрямую заинтересованы. И если насчёт Юмико Чуя уверен, что больших проблем не будет — ну поплачет да пару раз показательно при всех обзовёт Дазая уродом и мудаком за то, что бросил её, такую распрекрасную, — то с Ким, и в этом Чуя тоже уверен, так просто всё не решится. Конечно, вряд ли Ким успела в него влюбиться — но она определённо очень им дорожит. И, твою мать, Чуя ею дорожит тоже — но в совершенно ином смысле. Ким — прекрасный друг, и Чуя искренне хочет остаться с ней друзьями. Но так же, как его самого не устраивала одна лишь дружба с Дазаем, так и Ким вряд ли устроят такие ебаные компромиссы. В этом плане Чуя понимает её как никто. Это вечная борьба любви и дружбы — странная штука. Семь миллиардов людей на Земле. Почти сто тридцать миллионов — это население Японии. Неужели нельзя распределить всех этих людей так, чтобы они не влюблялись в тех, кто предназначен не для них? Кто вообще занимается этим грёбаным распределением? По-любому кто-то без сердца, иначе он в жизни бы подобного не допустил. И наверняка этот же мудак придумал хрень насчёт того, что нужно обязательно страдать и мучиться, если хочешь стать умнее, сильнее и далее по списку. Почему, для чего? Кому, мать вашу, нужно? Хрен его знает, серьёзно. Очередная великая загадка человечества. Кто вообще устроил людей так, что они принимают эту чушь как нечто само собой разумеющееся? Почему беспрекословно верят в то, что только через боль и лишения можно познать ёбаную жизнь и, мать его, преисполниться? Нет, правда, это ведь полный бред. Если человек много мучился и страдал, то познал только мучения и страдания, ими же преисполнился, но при этом понятия не имеет о другой, гораздо более приятной стороне жизни. Например, о том, что любовь может быть взаимной. Или о том, что вовсе необязательно жертвовать дружбой ради неё. Что любимый человек может стать твоим лучшим другом, а лучший друг — любимым. Что девушка, которую ты случайно встретил в библиотеке, может быть просто твоим другом, не жертвуя своими чувствами ради тебя. Что вообще не обязательно чем-то жертвовать, если у тебя хватает мозгов ценить то, что у тебя есть, и бережно относиться к тому, что дорого. Чуе хочется верить в то, что такое возможно. Что они с Ким останутся друзьями и смогут общаться без неловкости и сожалений о неслучившемся. Он понятия не имеет, почему думает о ней сейчас, пока Дазай мирно сопит на его плече. Наверное, он просто чувствует себя виноватым перед ней — за всё. В основном за то, что, будучи тайно влюблённым в другого человека, позволил Ким решить, что может её полюбить. Надо было рассказать ей обо всём сразу, как бы стыдно ни было и как бы глупо это ни звучало даже в его голове. А теперь ему по-любому предстоит ещё один серьёзный разговор, и он будет гораздо тяжелее, чем тот, что произошёл между ним и Дазаем. Чёрт бы всё побрал. Чуя многое бы отдал за то, чтобы Ким внезапно, вот прямо сейчас случайно встретила парня, который полюбит её так, как она того заслуживает, и забыла о Чуе. Ну, как о парне забыла бы, конечно, но не как о друге. Но такого подарка от судьбы он, конечно, хрен когда дождётся. У него теперь есть Дазай, и на этом, думается, подарки временно закончились (ладно, можно ещё последний Playstation на Рождество). Дазай, словно почувствовав, что о нём вспомнили — как будто Чуя хоть на секунду забывал о нём с самого момента знакомства, — шумно вздохнув, шевелится и душераздирающе зевает Чуе в плечо. — Ты так боишься высоты или, как обычно, надумал себе какую-то хрень? — хрипло спрашивает он. Щурясь, смотрит на непонимающе вскинувшего брови Чую, улыбается и поясняет: — У тебя сердце так колотится, что я от этого проснулся. Ну... Чуя что-то и правда... Переволновался. — Я не боюсь высоты, я люблю летать на самолётах и вообще, — ворчит он, надеясь перевести тему. Но куда там — Дазай улыбается ещё шире, и в его глазах пляшут веселые чертенята. — Значит, ты надумал себе хрень, — обличающе заявляет он, тыча пальцем в грудь Чуе. Отодвигается, усаживаясь на сиденье удобнее, расправляет плечи, потягиваясь, разминает шею и сквозь ещё один сладкий зевок, приглушённый собственным предплечьем, командует: — Рассказывай. Чуя корчит недовольную рожу, исподтишка, впрочем, наблюдая за ним. Дазай, растрёпанный и заспанный, ожесточённо растирает лицо ладонями, мотает головой, стряхивая остатки сна, как назойливых насекомых, но всё равно улыбается, заметив, что Чуя смотрит на него. — Ну? — Он в своей обычной манере склоняет голову к плечу, и… Чуя в последний момент прикусывает язык, едва не проговорившись, как же чертовски мило Дазай выглядит. Он ведь понятия не имеет, как тот отреагирует на подобное заявление — хотя, пожалуй, из уст своего парня он должен воспринять подобное нормально? И вот, кстати. Чуя вдруг осознаёт, что понятия не имеет, в каком они теперь статусе. Нет, конечно, они выяснили, что небезразличны друг другу, это прекрасно и всё такое, но главного вопроса не снимает. Может ли Чуя считать Дазая, ну... Своим парнем? Чертовски своевременная мысль. — Ого, да я вижу, там хрень размером с Годзиллу. — Дазай с улыбкой аккуратно стучит пальцем Чуе по лбу. — Вот тут. Ну? — Что? — ворчит Чуя, впрочем, не возражая, когда Дазай вновь укладывается головой на его плечо. — Хочу знать обо всём, что происходит в твоей голове, — мечтательно сообщает Дазай прозрачному потолку кабины. Чуя, скосив глаза, рассматривает, как тени от ресниц ложатся на его скулы всякий раз, когда Дазай прищуривается или прикрывает глаза, и пытается придумать достойный ответ. Ну в самом деле, не спрашивать же у Дазая напрямую «а что, мы с тобой теперь парочка?». Даже в мыслях Чуи это звучит до смешного глупо и по-детски. Интересно, почему Чуя сам не может сказать «так, всё, мы теперь парочка, возражения не принимаются»? И вдвойне интересно, как бы Дазай отреагировал на подобное заявление. — Думаю о том, что теперь делать с Ким, — нехотя отвечает он. Допустимая полуправда. Почему бы и нет. Дазай задирает голову, смотрит ему в глаза испытующе и ещё с какой-то непонятной эмоцией, которой Чуя не может разгадать. Дазай смотрит на него задорно и будто бы с хитринкой, так, словно пытается сказать что-то вроде «ну окей, давай, придумывай, а я посмотрю, как ты будешь выкручиваться». — А почему с ней надо что-то делать? — спрашивает Дазай, и Чуя едва не давится вдохом от замешательства. — В смысле? — хрипло уточняет он. — Я думал, что мы теперь... — Нет, нет, ты меня не так понял, — перебивает его Дазай, поспешно, словно опасается, что Чуя может опять надумать себе невесть что. Чуя, вне всякого сомнения, может. И Дазай, скорее всего, это знает. Возможно, за время их общения Дазай изучил его гораздо лучше, чем Чуя подозревал. Возможно, Дазай хотел его изучить, стремился к этому и, получается, в то время, пока Чуя пиздострадал, накручивая себя, Дазай тоже его изучал. Довольно неловкое осознание. Чуя невольно начинает вспоминать все моменты, когда Дазай перехватывал его устремлённый на себя взгляд (а Чуя, разглядывая его и думая, что Дазай не замечает, размышлял вовсе не о прогулках под луной), или когда Чуя почти выдавал себя, ляпнув что-нибудь не то под влиянием эмоций (ему всегда было чертовски сложно их контролировать), или вот тот ужасающе стыдный момент у него дома, когда... Блядь, кажется, он покраснел, по крайней мере, щёки очень характерно загорелись. Хорошо, что Дазай, очевидно, занятый своими мыслями, этого то ли не заметил, то ли предпочёл сделать вид, что не заметил. Хотя скорее первое: Чуя тоже неплохо его изучил и научился отличать, когда Дазай действительно напряжённо размышляет, а когда прикидывается. — Я имею в виду, что... мы ведь с тобой теперь, ну... Так и не договорив, Дазай отводит взгляд, и Чуя с немалым для себя удивлением понимает, что он тоже волнуется. Тоже теряется, тоже не знает, какие подобрать слова, чётко обозначающие их отношения, и от этого Чуя испытывает внезапное и немалое облегчение. Осознание того, что ты не один паришься из-за чего-то, на первый взгляд, незначительного, но в данный конкретный момент очень важного, даже первостепенного, всегда приободряет и придаёт смелости. — Слушай... — Чуя зарывается пальцами в его волосы. — Я думаю, что мы... — Что мы — что? — Дазай, откинув голову ему на плечо, буквально впивается в него взглядом, в котором так много жадного, почти болезненного ожидания, что Чуя понимает: следующий раунд за ним. Наверное, это справедливо. Дазай сделал первый шаг, объяснившись с ним и рассказав о себе всё как есть. И было видно, насколько ему непросто. Так что сейчас расставить точки над всеми фундаментальными «i» должен Чуя. Хотя «должен» определённо не то слово. Никто никому ничего не должен: ни он Дазаю, ни Дазай ему. Просто так будет правильно. И честно. — Я думаю, что мы ведь теперь... — Голос хрипит, как будто наглотался песка или очень долго бежал и теперь безумно хочется пить. — Мы ведь, ну... Вместе, так? — Он втягивает воздух носом и, не в силах больше смотреть Дазаю в глаза, отводит взгляд. — Я должен поговорить с Ким, объяснить ей всё. Наверное. Потому что мы с тобой теперь... — он вновь запинается, но всё-таки заканчивает, как ему кажется, даже нормальным голосом: — Мы с тобой теперь вместе. Вместе. Такое простое слово, но сказать его невероятно сложно. Немыслимо. Осознать — ещё сложнее. Осознать то, что ты теперь не один. И пусть всё ещё очень туманно, непонятно, странно, а о будущем вообще лучше не думать, но это чёртово «вместе» согревает изнутри, словно в груди восходит ещё одно солнце. И в тебе теперь вечный день. Вечная радость. Вечный смысл. Потрясающее ощущение. И всё из-за одного-единственного слова. Нет, безусловно, само по себе оно не значит столько. Значение имеет лишь то, что в него вкладываешь. Для Чуи это — он и Дазай. И что они теперь вдвоём, а не каждый сам по себе, как раньше. Наверное, это подходящее осознание и для того места, где они сейчас находятся. Колесо обозрения, океан, тёплый летний вечер после дождя, яркое небо над головой... Всё это очень, даже слишком романтично. Сопливо, по-киношному, причём, в худших его традициях. Чуя терпеть не может романтические комедии, но, похоже, именно в такой он сам сейчас и оказался. Только в комедиях обычно самый популярный парень школы влюбляется в забитую дурнушку, а в их случае система слегка дала сбой. Ну так, самую малость: первый красавчик школы влюбился даже не в девушку, а в своего друга, который совершенно не забитый, да и на внешность очень даже ничего. Кабина, наконец добравшись до самой верхней точки, на мгновение зависает в воздухе, как будто не поддерживаемая ничем, а потом так же медленно начинает ползти вниз. Но Чую не интересует потрясающий вид на город. Всё, что его интересует — здесь, рядом с ним. Дазай смотрит на него пристально, вглядывается в лицо, но Чуя не отводит взгляд. Сердце вновь разгоняется до бешеного темпа, и неизвестность в ожидании ответа бьёт по нервам, как двойная доза адреналина. Но потом Дазай улыбается, и Чуя чувствует себя так, словно с его плеч свалился Эверест. — Офигеть это сложно, да? — спрашивает Дазай, и Чуя фыркает, закатывая глаза. — Да не то чтобы... — начинает он, но под укоризненно-обличающим взглядом сдаётся и кивает: — Да, просто охренеть. — И, помедлив, совсем тихо спрашивает: — Ну так и что дальше? — Ты ведь сам сказал. — Дазай говорит это как единственную в мире непреложную истину. — Мы теперь вместе. И накрывает его руку, лежащую на сиденье, своей. Чуя машинально сжимает его пальцы, и это всё так же странно, как и пару часов назад, но всё же он постепенно привыкает к мысли, что теперь может это делать. Держать Дазая за руку, целовать, обнимать — всё может. Любить. Без оговорок и отчаяния, просто любить, взаимно и сильно. Кабина плавно опускается вниз. На улице вновь мелко накрапывает, но сквозь набежавшие тучи то тут, то там проглядывают упрямые солнечные лучи. — Говорят, сезон дождей скоро закончится, — замечает Дазай, запрокинув голову и щурясь на солнце. — Хорошо бы, — отвечает Чуя, думая о том, что дождь — это не так уж и плохо. Дождь всегда заканчивается, и после него дышится легко и свободно. — Как думаешь, что дальше? — внезапно для себя вдруг спрашивает Чуя. Он не вкладывает в этот вопрос никаких глубинных смыслов, просто извечное нетерпение и непреодолимое желание знать, что там, в будущем, которое заставляет нас верить гороскопам и прогнозу погоды, строить планы и заглядывать в конец книги, назойливо бурчит, что они ещё не всё обсудили. Хотя, на самом-то деле, Чуя понимает, что здесь и сейчас — достаточно. Впервые в жизни ему не хочется строить планы и думать о будущем. Здесь и сейчас ему хочется просто быть. — Дальше? — Дазай пожимает плечами, легкомысленно и довольно, сжимает его руку в своей, и это ощущается как лучший хэппи энд из возможных. — Дальше, Чуя — сплошное солнце.

THE END