Hey Mrs. Polisman!

Приглушённый рокот большого зала, полного людей — как шелест прибоя. То усиливается, то вдруг утихает. Чимин оперся спиной о колонну и прикрыл глаза, слушая его. Тэхён за чем-то выбежал в соседнее помещение — кажется, за фатой, — а он, оставленный без присмотра всего на мгновение, вдруг постыдно струсил. Последние сомнения разом ожили и подняли голову: по отдельности бредовые и не стоящие внимания, но все вместе достаточно острые, чтобы неприятно царапнуть его паранойю. Но ведь если бы Чонгук не любил его, разве были бы они сейчас здесь? Преодолевая тошноту (от волнения всегда подступала, а сейчас особенно), он бросил взгляд из огромного готического окна: Чон в костюме и с огромным букетом неприкаянно топтался у входа. Чимин тут же отпрянул назад, пряча улыбку: альфа словно почувствовал его взгляд и сразу же поднял голову. Просто сейчас, в эти мгновения, ему жизненно необходимо было побыть наедине с собой и от души позагоняться, не отвлекаясь. Даже на того, с кем вот-вот свяжет навеки свою жизнь. Он опять улыбнулся, вспоминая, как шептались несколько минут назад Тэхён и Юнги, пересмеивались, без конца что-то поправляя на нём, разглаживая, расправляя и охорашивая. Чимин от этого, честно сказать, только больше напрягался — чего там можно поправлять столько времени? А вдруг он смотрится совсем по-дурацки в этом платье? Вдруг у него так сильно отекло лицо, что в нежной пене атласа и кружев он смотрится усталым и поблекшим? Тогда никакая косметика не поможет — будет помятым на собственной свадьбе! Чонгук увидит и задумается: так ли сильно любит или просто отступать уже некуда. — …Время видели? Пора! — послышались за дверью взволнованные голоса, и он, встрепенувшись, проворно отёр глаза, чтобы не потекли тушь с подводкой — долго и тщательно красивший его Тэ не простил бы этого. Впрочем, взглянуть на себя в зеркало ему все равно не дали: какая-то примета не позволяла. Наверно, он просто стал слишком чувствительным из-за своего положения, подумал Пак, часто моргая и стараясь дышать через раз. Он — папа, не удивительно ли это? Почти как и то, что Чонгук — отец. Несмотря на многократное повторение, оба они все никак не могли уложить это в голове и ходили слегка изумлёнными, будто заново рассматривая мир, в котором могло случиться такое чудо. В черных глазах альфы светился наивный восторг. «У нас правда будет сын? С которым я смогу играть? И которому передам своего персонажа в Геншин?» — спрашивал он без конца, даже не ожидая ответов. «Да, лет через двенадцать сможешь», — фыркал комиссар Мин Юнги. — «Если к тому времени от твоего персонажа что-то останется, конечно». Но Чон даже не реагировал на подколки. Он встряхивался, улыбался широко и немножко глуповато и шёл отыскивать Чимина, чтобы в тысячный раз задать ему всё те же вопросы, не требующие ответов. «Ты правда меня любишь? У нас и правда будет сын? Какое счастье, Чимин-ни! Какое счастье!» «У нас с твоим отцом получилось точь-в-точь», — слегка отойдя от первого шока новости, признался папа. — «Познакомились на лавочке возле универа, а потом закрутилось, и через пару месяцев уже ждали тебя. Пришлось срочно расписываться, и тоже все вокруг причитали, что рано». И это тоже было новостью: по официальной версии семейной хроники, появление на свет Чимина было тщательно запланировано. Теперь, думая об этом, он не мог не улыбнуться своей наивности. Однако этот маленький обман не играл никакого значения: семейная жизнь родителей всё равно была для него примером супружеской гармонии. Он от души надеялся, что сможет прожить с Чонгуком так же. Да, папа с отцом относительно спокойно отреагировали на то, что Чимин выходит замуж и станет папой. В их глазах это было желанное, радостное событие, хотя и случилось несколько рановато. Чего нельзя было сказать о выборе их сыном профессии. Служба в полиции! Учеба в Полицейской академии! Узнав о беременности, он с благословения Юнги подал туда документы и с головой ушёл в учебу, чтобы не терять времени и выйти из декрета уже с дипломом. Но сам факт по-прежнему был в семье больной темой. Господин Пак чуть не упал в обморок, узнав, что сын исполнил-таки свою детскую мечту. Вскрылось это во время знакомства с будущим зятем. Оба Чонгуковых тестя были удивлены, как их сын мог познакомиться с полицейским, будучи сам «студентом психфака», а Чимин и Тэхён в суматохе забыли его предупредить. «Ты сделал всем только хуже своим враньём!» — выговаривал ему потом Тэ, в который раз пытаясь дозвониться до «дядюшки». Но Чиминов папа был так обижен на сына за ложь, а на него за укрывательство, что целых два дня не брал трубку. Только на третий немного оттаял и велел обоим омегам приехать, чтобы хорошенько их отругать. И заодно сообщить, что Чон Чонгук — очаровательный молодой альфа. Чиминову папе очень хотелось поговорить об этом, только поэтому его обида была такой недолгой. Пак снова улыбнулся, даже сейчас благодарный своему нареченному за то, что отвёл грозу. Конечно, родители ещё далеко не смирились с его работой, но хотя бы уже не выступали так активно против. Особенно сейчас, когда опасные задания (временно) заменила бумажная рутина и учеба в Академии. — …Альфы уже спрашивали меня, скоро ли, — негромко прощебетал над ним Тэ, возясь с фатой. Он все никак не мог закрепить её, белые атласные розы над заколками сбивались, приводя его в отчаяние. — Альфам лишь бы скорее выпить, — откликнулся Юнги со смешком. — Кроме, пожалуй, жениха да ещё детектива Чон Хосока — те просто соскучились по своим омегам. Он выразительно покосился на покрасневшего Кима, который ещё ниже нагнулся к Чимину, держа шпильки во рту. — Хосок-хён не мой альфа, — невнятно сказал он. — Вот и давно пора это исправить, — невозмутимо парировал Юнги, отхлебывая из бокала с какой-то янтарной жидкостью и льдом, стоявшего тут же на столике. После этого действия он слегка порозовел и расстегнул верхнюю пуговицу на своей рубашке, обнажив немного белоснежной кожи. — Сколько вы уже написали курсачей? — не удержался и Пак, а Тэхён ещё сильнее зарделся, немало удивив его: сколько он помнил, друг никогда не отличался стеснительностью. — Всего один, — парировал он, насупившись. — А на сколько свиданий сходили? — Около десятка… Да что я, считал, что ли? — Конечно, считал, — лукаво улыбнулся Чимин. — Какой омега этого не делает? — Если бы не мой будущий крестник у тебя в животе — так и стукнул бы тебя! — Не ссорьтесь, мальчики, — комиссар Мин поставил свой бокал. — В жизни не подумал бы, что у двух психологов всё может быть так сложно… Ежу понятно, что Хоуп редкий тормоз, но ты-то, Тэхён-а, хотел бы стать его омегой? Ким не ответил — намеренно отвернулся, начесывая Чимину прядь волос и закрепляя её заколкой. Но Юнги понял и задумчиво кивнул сам себе. — Хоть он и ведёт себя глупо сейчас, но когда вы сблизитесь, ты поймёшь, что у него были на это свои причины… Не суди о нём поспешно, хорошо, Тэ? И не делай пока выводов. — Только не надо давить на него, — глухо сказал Ким. — Я ведь не обязан ему нравиться. Всё в порядке, даже если нет! Он попытался сделать независимый жест, задел заколку, и Чимин ойкнул, сердито зашипев от того, как натянулись его несчастные волосы. — Хосок не такой, как другие, — продолжал Мин, будто он ничего не сказал. — Он тонко чувствует и слишком впечатлительный для альфы. Его давным-давно бросил любимый омега, и с тех пор у него не было отношений… лет пять или семь? — Зачем такое рассказывать, — с усилием прервал его Тэхён (его щеки и уши уже стали багровыми). — Разве это не личное? — Затем, что он только и твердит, что о тебе, — спокойно парировал Мин. — Ему просто не хватает уверенности, Тэ. Так бывает даже у психологов. Тишина, повисшая в комнате после его слов, была и растерянной, и радостной одновременно. Чтобы скрыть смущение, Ким подскочил и засуетился, глядя на часы: — Боги, мы уже опаздываем на целых пятнадцать минут! — Кому надо, тот подождёт… Чимин, ты готов? — деловито спросил Юнги, подходя и поправляя Паку фату — он был посажёным отцом. Но легчайшая газовая ткань не могла скрыть вспыхнувшего растерянного лица и умоляющих глаз омеги, который вдруг осторожно выкрутился из рук хёна и попятился обратно на свой диванчик. — Что случилось? Тебе плохо? — нахмурился комиссар. — Нет, просто… Погоди немного, хён. В неформальной обстановке он говорил Юнги «ты» и немножко этим гордился. Чимин жалобно улыбнулся, икнул и сделал маленький нервный глоток из своего «успокоительного» бокала с шампанским, стоявшего тут же на столике. — Я… Я… Боюсь выходить замуж! — вдруг выпалил он отчаянно, чувствуя, как подступают глупейшие слёзы, испытывая на пригодность его водостойкую тушь. — Я так счастлив сейчас, что даже боюсь этого счастья. Даже не хочу идти к Чонгуку, — улыбнулся он и шмыгнул носом. — Как это? — возмутился Тэ. — Что на тебя нашло? Чимин-ни, не дури. Но Юнги сделал ему какой-то знак, чуть заметно усмехнулся уголком рта и энергично закивал: — Очень хорошо понимаю тебя, поэтому я тоже не замужем. Может, ну это всё, а? Отменим, пока не поздно? — В смысле — «отменим»? — слегка обалдел Пак, видимо не ожидавший такого горячего одобрения. — В прямом. Тэхён-а, пойди скажи гостям, чтобы не ждали! Ким немедленно подорвался, раскусив его игру, но Чимин вдруг вне всякой логики вскочил с дивана и, широко распахнув глаза, вцепился в друга: — Стой, Тэ! А как же Чонгук? — А что он? — деланно удивился Мин. — Переживёт. В другой раз поженитесь, делов-то. — Нет, не в другой! — заявил Чимин и снова решительно хлюпнул носом, моментально переходя в режим защиты Чона. — Я люблю его и не собираюсь отменять свадьбу, о боже, ты не так меня понял, хён! Юнги и Тэхён обменялись незаметными торжествующими взглядами, и Мин развел руками: — Просто я подумал, что, если ты сомневаешься… — Нисколько! — сверкнул глазами Пак, словно комиссар покушался на его счастье. — Я абсолютно уверен, что хочу прожить с ним всю оставшуюся жизнь, поддерживать друг друга в трудностях, родить детей, построить дом и завести собаку и двух котов. — О, — только и проронил в ответ Юнги, почему-то краснея и устремляя взгляд на дверь, в которую (очень кстати) снаружи робко поскреблись. Смущенная голова Намджуна просунулась в комнату, и Мин покраснел ещё сильнее, потому что в его ушах все продолжали звучать пылкие слова юного жениха. «Я хочу прожить с ним всю оставшуюся жизнь, поддерживать друг друга в трудностях, родить детей, построить дом и завести собаку и двух котов». Едва ли кто-нибудь мог короче и яснее выразить то, то что он сам чувствовал к Киму, и Юнги вспыхнул до корней волос, не подозревая, что выдал себя с головой. Намджун уже почти совсем оправился от ранения, только носил поддерживающий плечо бандаж. Серый праздничный костюм слегка топорщился, он явно чувствовал себя комфортнее в свитере и джинсах, но роль посажённого отца обязывала. — Чимин, как ты? — пробасил он, неловко переминаясь. — Твой папа спрашивает, скоро ли. Крутясь в тесном пространстве, альфа зацепил туалетный столик жениха и вздрогнул, когда с него со стуком посыпались заколки и тюбики кремов. Нелепо всплеснув руками, он извиняющимся жестом прижал их к груди и повернулся к Юнги, уже готовый к раздражённой отповеди. Но Мин молчал. Будто не замечая упавших вещей, он взглянул на Намджуна, и выражение застенчивой нежности совершенно преобразило его всегда серьезное лицо. — Идём, Чимин, — сказал он и вдруг отвернулся, застыдившись. — Да, да, — торопливо прошептал Пак. — Дайте мне зеркало, я хочу убедиться, что выгляжу хорошо! — Ты прекрасен, — заверил его Намджун, невольно любуясь свежим, как цветок, личиком. Струящееся, переливающееся платье так и обнимало омегу, нежа его кожу гладким дорогим атласом. Топ без рукавов и бретелей, открывающий плечи, прикидывался совсем простым — затем только, чтобы выгоднее оттенить расшитую жемчужинами юбку. Шея, точёные руки и обнаженные плечи Чимина были драгоценны в вырезе белого кружева. Он жадно взглянул в зеркало и невольно вскрикнул. Хорошо, что «успокоительный» бокал шампанского Тэхён догадался взять из его рук и поставить на столик — иначе бы уронил. Отражающийся в зеркале омега был не просто милым или хорошеньким — он ослепительно сиял, светящийся изнутри счастьем, любовью, молодостью. Чимин хотел вскрикнуть ещё раз, уже от восхищения, но пересохшее горло выдавило только слабый писк. Он закашлялся, а Тэхён с Юнги смеялись и шлёпали его по спине, подсовывая сбереженный бокал — промочить голосовые связки. Немного успокоившись, Пак застыл, всё ещё не в силах оторваться от своего отражения и глубоко с волнением дыша. До него впервые дошло, что Чонгук, похоже, не врал, называя его красивым. Его левая ладошка бессознательно скользнула по груди — на то место, где под белым топом сердце стучало так отчаянно, как бывает только перед большой бедой или такой же большой радостью. — Детектив Пак, приказываю тебе успокоиться! — распорядился Юнги своим фирменным командным голосом, и Чимин привычно встрепенулся, быстро промокнув глаза уголком фаты. — Слушаюсь, господин комиссар. — То-то же. Падре ждет, гости ждут… А Чонгук, наверно, весь извёлся уже, — понизив голос, проговорил он. Но Чимин услышал только эту последнюю фразу. — Тогда скорее, — встрепенулся он, стартуя так резко, что Тэ неодобрительно цокнул, едва успев поймать длинный шлейф платья. — Не хочу заставлять его ждать! Намджун, оставшись на мгновение вдвоём с комиссаром Юнги, успел украдкой чмокнуть его в уголок губ.

***

Празднично убранная церковь сияла. Сотни зажженных свечей в старинных подсвечниках, гирлянды цветов, свисающие со стен и источающие свой аромат под высоким, теряющимся в полумраке куполом. Басом, низко загудел орган, до самого шпиля наполнили церковь его величественные звуки, когда Чимин ступил на красную дорожку и медленно пошел по ней навстречу своему нареченному. Костюм очень идёт Чонгуку. Эта единственная мысль застряла в голове Пака, потому что альфа улыбался так, что глаза у него немного слепило. Он даже старался не моргать, чтобы водостойкая тушь не подверглась повторно испытанию. Чимин помнил слова Чона: что им очень повезло найти друг друга такими молодыми. Это куда лучше, чем полжизни потратить на других, чужих и совсем неподходящих. Как, например, Юнги, над которым издевался первый муж-бандит — до самой своей смерти, действительно собачьей, от пули в канаве. Зато теперь как он счастлив с детективом Кимом. Стараясь не наступить на подол своего платья, он осторожно повёл глазами по взволнованной, нарядной толпе родственников и друзей, отыскивая своих посажённых родителей: они стояли в первом ряду, улыбаясь ему, и рука Мина пряталась в огромной руке его альфы. «Непорядок это — что посажённые не женаты», — ворчал его папа, но, едва познакомившись с Юнги и Намджуном, почти сразу негласно принял их в круг «своих», близких друзей семьи. В свою очередь, они клятвенно обещали пожениться — так скоро, как комиссар уладит в участке самые неотложные дела. Но не раньше, чем Мин избавится от страха перед повторным замужеством, понял Чимин. И, как мог, постарался деликатно отвести своих родителей от этой темы. Он приближался по красной дорожке Чонгуку навстречу, сопровождаемый восхищенным шепотом толпы и пожеланиями счастья, и действительно испытывал это счастье: быть собой, на своём месте и замужем за самым лучшим альфой на земле. Несмотря на дрожащую низкую песнь органа, в старинном храме было так тихо, что слышно было, как капли воска с легким хлопком срываются с жарко оплывающих свечей. Чонгук уже был совсем близко. Улыбаться он перестал уже на середине дорожки и теперь смотрел серьезными и чуточку испуганными большими глазами, как ребенок на рождественскую ёлку. Перед тем как протянуть ему руку, Чимин невольно оглянулся еще раз на своих родителей: они неловко прижимали огромные букеты, и папа-омега ободряюще ему улыбался. Но, когда их сын под ликующие аплодисменты осторожно продел руку под локоть своему нареченному — в секундном порыве склонил голову на плечо непривычно сурового супруга и отвернулся. Господин Пак прижал его к себе одной рукой, а второй пытался кое-как удерживать оба букета, пока спохватившийся орган во всю силу грянул свадебный марш. Весь длинный-длинный путь до священника Чимин чувствовал сильную, поддерживающую руку своего отныне мужа и знал уже, что никогда не оступится, опираясь на неё. Падре глуховато осведомился, согласно обычаю — согласен ли Чон взять в мужья прекрасного омегу, который стоит рядом с ним? Прозвучало на всю церковь звонкое взволнованное «да» Чонгука, вызвав среди гостей взрыв аплодисментов и криков. За этим шумом почти беззвучным вздохом пронеслось тихое «да» Чимина. Его чуть влажная ладонь скользнула в руку альфы. Крепко переплетя пальцы, запинаясь от волнения почти на каждом слове, они повторяли брачные обеты, звучащие под древними сводами каждый раз вечно новым смыслом. — Никто не в силах совладать со своим сердцем, но каждый может хранить в чистоте брачное ложе. Сегодня я беру себе в мужья этого омегу… — …этого альфу, — эхом откликнулся немного запоздавший Чимин. Улыбнулся уголком рта и продолжал уже в лад, все крепче сжимая маленькими пальцами руку Чонгука:  — Клянусь хранить ему верность и быть с ним в радости и в горе, в богатстве и в бедности, в здравии и в болезни. Я твой, а ты мой — отныне и навсегда! Договорив, Чимин почувствовал, что ему от волнения не хватает воздуха. Он оглянулся на Чонгука и увидел, что и тот тоже волнуется и боится сделать что-то неправильно, показаться смешным. И молча незаметно погладил его напряжённую ладонь. Священник снисходительно улыбнулся. — Молодой альфа! — А? — встрепенулся Чон, с трудом отрывая взгляд от застланных дымкой карих глаз Чимина. Падре хотел было обратиться к ним с наставлением, как надлежит вести семейную жизнь, уважать и любить своего супруга. Но увидел этот жест Пака, вгляделся внимательнее в их по-детски серьезные глаза и сказал просто: — Объявляю вас супружеской парой перед богом и людьми. В знак нерушимости вашего союза можете поцеловаться. — Ура! — нелепо выкрикнул кто-то из толпы гостей. Но на него зашикали, и вновь стало напряженно и тихо. В этой тишине молодые альфа и омега несмело потянулись друг к другу. Неловкие, немного пристыженные, что приходится делать это напоказ, и во много раз больше счастливые от того, что могут утешать друг друга вот так — просто взглядом или поцелуем. Трепетные губы их соприкоснулись, и тут один из гостей, пожилой полный омега, допив свое шампанское, с каким-то оттенком обиды пожаловался в тишине: — Горько-то как. И тут же словно искра пробежала по толпе гостей. Они на лету поймали это брошенное слово, и тишина лопнула, разбиваясь, как бокалы, на мелкие-мелкие осколки. Молодые и старые, альфы и омеги залпом допили свое игристое, и вот уже вся церковь зашумела, удивляясь, как дорогой напиток мог оказаться таким негодным. — Горько! Горь-ко! Какой-то родственник со стороны Чонов упал в обморок. Впрочем, когда его привели в чувство, то выяснилось, что это был родственник семьи Пак. — Когда у нас будет так же? — шепнул Намджун на ухо Юнги. Но тот лишь молча спрятал покрасневшее лицо у него на плече, от смущения забыв, что они не одни. — Посмотри на их счастье, — продолжал Ким, взглядом улыбаясь молодым, которых, обступив, целовали родители, плача сладко-горькими слезами умиления и грусти. — Что тебя останавливает, хён? Почему ты сомневаешься в моей любви? Не веришь? — Я верю тебе, Намджун-а, — и его глаза подтвердили, что он действительно верит. — Но моё первое замужество было кошмаром, ты знаешь. Я никак не мог понять, как мог любящий человек превратиться в то чудовище, с которым мне пришлось жить… Даже любовь, как оказалось, ничего не гарантирует, — закончил он с горечью. — В жизни вообще гарантий не бывает, — осторожно возразил Ким. — Я понимаю, ты боишься, потому что однажды обжёгся. Но если не попробуешь — не узнаешь, насколько счастливым я смогу тебя сделать! — …Ой, да хватит его уговаривать, детектив Ким. Пошли лучше потанцуем. Резко повернувшись на высоковатый насмешливый голос, Юнги увидел Сокджина: в шикарном костюме, идеально сидящем на точёной фигуре, и с таким же безупречным макияжем на безупречном лице. Его шея, уши и запястья сверкали драгоценностями, и Мин невольно сжал губы, не желая сейчас портить себе настроение мыслями о том, каким путём они ему достались. — Рад тебя видеть, Намджун-а, — напрочь игнорируя комиссара, ослепительно улыбнулся он альфе. — Пригласишь на танец? Я теперь омега свободный, так что могу и буду веселиться! Это очень мило со стороны Чимина — прислать мне приглашение на свою свадьбу, ты не думаешь? — Здравствуй, Сокджин, — проговорил Ким, вежливо пожав его протянутую руку. (Юнги покосился на неё с молчаливой неприязнью). — И всё? Больше ничего не скажешь? — удивился тот и надул пухлые губы, заставив нервно и алчно сглотнуть слюну сразу нескольких мужчин, пристально за ним наблюдавших. — Может, ты и свободный омега, но я — занятый альфа, — развел руками (точнее, одной рукой) Намджун. — Сегодня я танцую только с моим будущим мужем. Прости. И он крепче прижал к себе зардевшегося от удовольствия Мина. «Что, убедился, что он принадлежит мне?» — молчаливо сказало лицо комиссара. «Не очень и хотелось!» — так же без слов, пылко ответил Сокджин. И солгал: хотелось, очень хотелось, но что он мог сделать, если детектив Ким, — такой большой, мужественный, с очаровательными ямочками, неуклюжий и до глупости добрый — давным-давно сердцем вляпался в одного нелепого, стрёмного гнома, и никак не желает от него отстать. Роскошный омега презрительно фыркнул, поднял брови и с досадой отошёл от этой парочки, ища взглядом молодых. Они нашлись в уголке зала. Раскрасневшийся смеющийся Чимин показывал собравшимся вокруг него таким же молоденьким омегам что-то, блестевшее у него на груди. Приглядевшись, Сокджин понял, что это кулон в форме золотого листа — на его взгляд, крайне дешёвенький и простенький, из тех, что покупают студенты. — ...Это тот самый кулон, который я представил на тебе, когда в первый раз посмотрел глазами восхищённого альфы, — долетело до него смущенное Чонгуково признание, и он остановился: Пак явно тянулся снова целовать своего мужа, и жиденькие крики «Горько!» со всех сторон крепли и усиливались. — Ты тогда понял, что я омега? — Нет. Но всё равно купил этот кулон, чтобы как-нибудь подарить… и признаться. («Горь-ко! Горь-ко!» — снова рвануло его многострадальные уши, и он остановился, пережидая). Потом Чимин еще что-то говорил, указывая омегам на свой жениховский букет, а Чонгук, с широкой улыбкой, бездумно, как музыку, слушал щебетание своего мужа. Поняв, что поцелуи вроде как закончились, Сокджин хотел окликнуть Пака. Его подарок стоил того: скромные серёжки с небольшими, всего по карату, грушевидными бриллиантами, но редкой чистоты и огранки, — но тот, не замечая его, со смехом отвернулся и крикнул: — Раз, два, три! И с силой бросил букет через себя назад. Чимин не был слабым омегой, он служил в полиции и половину жизни занимался единоборствами. Букет, словно выпущенная ракета, пронёсся над головами визжавших омег, тщетно прыгавших в попытках достать его, описал высокую дугу и на финише своего триумфального полета распластался… по дорогому костюму подходившего Сокджина. Тот машинально выставил руки, и букет послушно лёг прямо в них, разом утратив свою опасную стремительность и кротко благоухая. — Ой… — пискнул Пак, округляя глаза и на миг зажимая себе рот ладошками от неловкости. — Здравствуй… хён! Как я рад, что ты пришёл! — Я тоже рад, — вздохнул омега, косясь на слегка помятые белые лилии и на испачканный жёлтой пыльцой свой костюм. — А дискотека у вас планируется? Скажи, что да. А то столько обломов в один день как-то слишком, знаешь ли. Чимин взглянул на него и всё понял. Стремительно шурша платьем, он подошёл и крепко обнял хёна, такого шикарного, нарядного и такого одинокого в этой праздничной толпе, где все любили друг друга. — Поймать букет жениха не облом, — шепнул он. — Ведь эта примета означает, что ты выйдешь замуж следующим, хён… Надо только верить! Ты веришь? Сокджин хотел едко ответить, что ничего хорошего в жизни даром не дают, за всё нужно платить, но взглянул в сияющие молодостью и счастьем глаза и не сказал ничего, только кивнул. Ещё раз незаметно, крепко пожав ему руку, Чимин улыбнулся и вернулся к мужу. — А теперь давайте танцевать! — воскликнул он. И, как ждал этого знака, оркестр заиграл медленный вальс. В первой паре пошли молодые — Чимин в летящей фате, которую он потом для удобства откинул с лица, и Чонгук, поминутно спотыкающийся — не от единственного выпитого бокала шампанского, а от того, что смотрел только на своего разрумянившегося омегу, и ни разу не взглянул себе под ноги. Потом их родители, брат Чонгука со своим супругом, потом близкие друзья обеих семей, чьи-то дети, прыгающие не в такт, и посажённые. — Мы только что назначили дату свадьбы! — крикнул Чимину возбуждённый детектив Ким, неуклюже размахивая руками и уже несколько раз ударив кого-то в соседних парах. — Видно, Юнги нужно, чтобы меня попытались увести — только тогда он начал понимать, как я ему дорог! — Молчи, несчастный, — шипел Мин, чувствительно тыча ему кулаком в бок. — Почему несчастный? Очень даже счастливый! Сокджин стоял, глядя на всё это веселье, кипевшее так близко и одновременно так далеко от него. Он уже жалел, что пришёл, и жалел себя — без сомнения самого красивого омегу на этом празднике, и дороже всех одетого, но вот как-то с самого начала не задалась у него жизнь. Были альфы, увлечения, даже страсть, но не нашлось того, кто смотрел бы на него как Чонгук на Чимина — так, будто весь мир без него ничто. Или так, как Намджун на Юнги. Он уже повернулся, чтобы подойти к папе жениха — попросить передать свой подарок и извиниться за то, что вынужден был уйти: голова ужасно разболелась. В конце концов, жалеть о неудавшейся жизни лучше дома, не портя никому настроение. Как вдруг кто-то неслышно подошёл сбоку, заставив его поспешно отвернуться в сторону: не хватало ещё встретить знакомых. Все они были бы из прежней жизни или коллеги по прежнему «ремеслу» — в новой жизни он ещё никого не знал, хотя и завязал с кражами уже пару месяцев как (после того случая с колье и доброты Чимина). Те самые подарочные серёжки были честно куплены в ювелирном на Каннам-Гу. Но это был не знакомый. Совершенно чужой альфа примерно одних с ним лет склонился в старомодном поклоне, уверенно протягивая руку: — Вы танцуете? Разрешите вас пригласить? Сокджин не спеша поднял глаза. Альфа, не опуская руки, спокойно ждал, уверенный в ответе, в себе и в нём. Высокий, красивый. Их взгляды встретились, и еле заметные добрые морщинки наметились в уголках его глаз. — Букет жениха — хорошая примета. Не отвечая, Ким ещё раз испытующе заглянул в темную глубину его глаз. Потом прислушался к густо звучащему басу — ровному, сочному, выдающему хороший характер. Кивнул и подал ему руку. Хосок неподалеку кружил и кружил Тэхёна, крепко прижимая его к себе.