Я научу тебя злиться

Темно. Здесь нет ни единого звука, но если ты о чем-либо захочешь рассказать остальным, то тут же они об этом узнают. Как долго они не видели солнечного света? Как долго существовали? В этой безмерной темной материи никто не чувствовал ни жара, ни боли, ни касаний. Никаких запахов так же не было. Если так подумать, то можно было и поверить, что ты мертв. Единственное, что служило в противовес гипотезе - поток непрекращающихся мыслей, единственное развлечение в этом пустом мире. Темнота давила на всех. Даже крепкие духом, порой не могли вынести этого амебного существования. Больше всех досталось Феликсу, что до последнего старался сохранить улыбку на своём лице (точнее на том, что он считал за свое лицо - в этой тьме ярко выделялся лишь силуэт клонов, как и их пустые глазницы). Теперь бедолага совсем сломался. Даже если юноша и сохранял свой позитивный настрой, нередко ментальное состояние резко выплескивало агрессию по малейшему поводу. Спасительная соломинка в виде «доброты» стала петлей на шее, а смех уже не помогал справляться со стрессом. Хохот был необходимостью сохранить рассудок, который ускользал по крупинке с каждой секундой. А потому слышать хихиканье червового валета в зияющей пустоте, без намеков на еще какой-либо звук – кто тут не свихнется? Они все медленно, но верно сходили с ума. И виной был вовсе не смех Феликса – это еще началось до «поломки» четвертого. Причиной служили навязчивые мысли, которые если и давали поддержку на кратковременный промежуток, то в долгосрочной перспективе лишь сильнее угнетали, разрушая остатки ясного мышления. - Здесь нам, по крайней мере, никто не угрожает… - Я не хочу отсюда уходить, внешний мир уничтожит меня! - Все имеет свое логическое обоснование. Нужно лишь его найти. - Только точные вычисления имеют смысл. Чувства и эмоции - верный путь к саморазрушению. - Рано или поздно мы окажемся на свободе, я в это верю. - Я готов сделать все, что угодно, лишь бы уничтожить эту осточертевшую клетку! Сам Вару начал замечать за собой изменения. В стрессовой ситуации, сдерживать порывы ярости становилось все труднее, а желание навредить другим, лишь назло, возрастало. Скука разъедала его, как никогда раньше. Но сильнее всего тлело желание отомстить той цыганке, что, видимо, посчитав за хорошее развлечение, подарила героям карт жизнь. А вместе с жизнью и сознание, что медленно загибалось в мёртвом пространстве. Мысли о ломающейся шее противной старухи были единственным успокоением, но и они особо не помогали. Пиковый сжал со всей своей силы кулак, не чувствуя впившихся в ладонь ногтей. Парень никогда не думал, что может стать таким жестоким. Внезапно до валета донесся чей-то голос. Юноша оглянулся вокруг: никто на него не реагировал. Значит, звали его? Или же Вару стоял ближе всех к источнику звука? В любом случае, парень покорно последовал за голосом, что медленно перерастал в настоящий плач. Валет не знал, как долго ему пришлось идти в никуда, прежде, чем издалека замаячил огонёк знакомого миндалевого оттенка. Бубновый парил в невесомости и пытался хоть как-то успокоиться. - Габриэль? - позвал юноша. Эльф дернулся от испуга, но сбегать не решился. Вару подлетел поближе, прежде чем оказаться перед валетом. - Я... Не могу, - не было видно, но по одной лишь интонации можно было понять, что эльфа охватила дрожь, - Сколько мы ещё будем тут находиться? Что это за место? Кто мы вообще такие? Почему должны так страдать?.. Силуэт охватил себя руками, в очередной бесполезной попытке успокоиться. Вару не без усилий смотрел на это зрелище. Темнота постепенно расправлялась со всеми клонами поодиночке. Они все уходили на растерзание в пустоту, а потом возвращались…Такими. Пиковый не раз чувствовал, как тьма медленно зазывала и его. И парень был уверен, что скоро он поддастся ее влиянию. Вару тряхнул головой: нельзя позволить этому безумию продолжаться! Но что делать? - Слушай, - попытался привлечь свое внимание пиковый валет. Габриэль, нехотя перекинул на него свой взгляд. Юноша оказался на одном уровне глаз с эльфом, продолжая начатый разговор, - Дела хреновые, не буду врать. Но нельзя уходить от всех. Так безумие лишь быстрее охватит тебя, доходит? - И что нужно делать? - недоверчиво спросил бубновый. Возвращаться к остальным прямо сейчас Габриэлю не хотелось, но и оставаться одному было невыносимо тяжело. - Ну, я могу посидеть с тобой... - предложил Вару. Немного подумав, он раскрыл руки, приглашая эльфа в объятия. Пиковый ничего не знал о внешнем мире, но подсознательно хранил взявшуюся из неоткуда информацию. Вот и сейчас, парень наверняка выглядел глупо лишь потому, что что-то под коркой черепа твердило ему: "объятия - хороший способ избавиться от стресса". Габриэль сперва непонимающе посмотрел на валета, но затем, видимо так же, обладая чужими воспоминаниями, подался ближе, неуверенно кладя голову на плечо. Вару замкнул руки, а бубновый последовал его примеру. Выглядело, конечно, максимально неуклюже - в этом мире, они, полулетящие-полусидящие, даже не могли чувствовать касания тел, но продолжали держаться друг за друга, словно это могло помочь хоть как-нибудь. Спасибо силе самовнушения, спустя время, на душе становилось понемногу легче: Габриэль больше не дрожал (это можно было понять по выравнивающемуся дыханию), Вару же смог хотя бы на пару минут забыть о той ненависти, что накапливалась в нем каждую секунду (если понятие времени в этом мире имело хоть какой-то смысл). С того маленького происшествия прошло огромное количество времени. Слишком много, чтобы запомнить о том ужасном периоде, слишком много, чтобы вернуть свои первоначальные личности. Клоны все же проиграли тьме, стали теми, кем они есть сейчас. Никто не знал причины, да и вдаваться в ужасающие воспоминания никому не хотелось – сейчас ребята на свободе, имеют свой дом, что еще нужно? Уж точно не мучать самих себя тем, что ты и так давно позабыл. Лишь иногда воспоминания просачивались в виде кошмаров. В такие ночи Габриэль вскакивал в холодном поту. Он не помнил сюжет своих снов, как и то, что конкретно его тогда пугало. Но, желая поскорее заснуть, сонная голова тяжело плюхалась на постель, крепко сжимая подушку в объятиях. Так было гораздо спокойнее.