3:16

3:16 Дик просыпается мгновенно и полностью, призрачный привкус мускатного ореха застревает у него в горле. Робин невесомо стоит у него на груди, его меч поблескивает в темноте спальни Дика. Меч прямой линией указывает на лоб Дика. — Терпение — это добродетель, — бесцветно произносит мальчик. — Твой ход, Грейсон. — Дэмиан, какого чёрта! Что происходит? Его взгляд под маской домино не сдвигается, не прищуривается и не смягчается. Плащ Робина тяжело висит на его маленьких плечах. «Ты пытался обрубить концы, не так ли? В самом начале. В моей комнате, в темноте, в поместье». Горло Дика болит от сухости. «О чём ты? Мы прошли это, я бы не причинил тебе боль и ты это знаешь». Он не может пошевелится: простыни будто приковали его к кровати. Тело Дэмиана поднимается и опускается, когда грудь Дика вздымается, его спрятанное за капюшоном лицо движется в темноте. За стенами пентхауса гремит гром. — Знаю ли я это? — произносит Дэмиан. — В темноте, в поместье. Действительно ли я об этом знал? — Он наклоняет голову, как любопытная птица. — Знал ли я что ты не причинишь мне боль? В самом начале. В темноте. Желудок Дика скручивает от тяжести. Навязчивая интонация слов — монотонность их ритма — всё это заставляет его чувствовать тревогу, ползущую по спине. «Что-то не так. Твои слова не имеют никакого смысла. Дай мне встать, Дэмиан». — Ты передумаешь, — Дэмиан скалится в жестокой ухмылке. — Какой твой ход, Грейсон? Я жду. Дик с трудом заставляет себя подняться. Робин рукой отталкивается от его груди и устремляется обратно в пентхаус. Дик с усилием встаёт. Его ноги дрожат, почти подкашиваются — он выпрямляется, хватая коммуникатор с прикроватной тумбочки. «Альфред, с Дэмианом что-то не так. Он— он может не быть собой». У Дика перед глазами мелькает образ древнего дротика, воткнутого в плоть. Они провели все тесты, которые только могли придумать, и это было более двух недель назад. Но как ещё— — Ты передумаешь, — зовёт голос Дэмиана из-за двери. Дик выскакивает из комнаты, щурясь сквозь неровные тени и болезненный полумрак. Молния играет на книжных полках из красного дерева. — Какой твой ход, Грейсон? — Робин усаживается в антикварном кресле. Он располагает свои грязные ботинки на обивке. — Это детская игра. Накрытая мебель нависает над ними; простыни, напоминающие призраков блокируют Дику вид на бурю снаружи. В поместье так пусто. Дик осторожно скользит на диван напротив стола. «Мы не играем в игру, Дэмиан». — Знаю ли я это? — Спрашивает Дэмиан, вытаскивая маленький крейсер из своей сетки. Всё поле заполнено фишками. Дик потопил все его корабли. — Знаю ли я о том, что мы не играем в игру? — Позволь мне помочь. — Произносит Дик ровным, тихим и нежным голосом. Так, будто он пытается успокоить дикое животное. Однажды, когда он был Робином, он провожал девушку до полицейского участка— — Боль — это наказание за ошибки на поле боя, — говорит Дэмиан, двигаясь, чтобы воткнуть фигурку крейсера себе в глаз. — Нет! — Дик хватает его запястье. Для баланса, он ставит руку прямо на игру между ними, загоняя острые фигурки кораблей себе в ладонь. — Нет, не надо- — А ты собираешься меня остановить? — Тянет Талия аль Гул, сверля его глазами, похожими на чёрные дыры. — Я… — Дик отпускает запястье Талии. — Когда ты— Я играл против Дэмиана. Сетка втыкается в его руку — маленькие корабли, маленькие ножи. Талия смеётся, как существо, вылезшее из могилы. Как что-то, что было оставлено гнить в милях под землёй. — Глупый мальчишка, — шипит она. — Ты действительно думал что играешь против Дэмиана? Дик смотрит на доску стоящую между ними. Это Готэм, раскинувшийся на мили, тщеславный и гигантский на столе. Дэмиан стоит на балконе пентхауса, готовый прыгнуть в пучину города. Из его бедра торчит дротик. — Он не пешка в игре! — Дик откидывается в своём кресле. — Ничего из этого не имеет смысла. Робин моргает, глядя на него из кресла. «Но действительно ли я знаю это? Знаю ли я, что я не просто пешка на твоей доске?» — Кто ты такой? — Дик рычит. — Ты продолжаешь перевоплощаться. Менять свою личность. Кто ты на самом деле? — Я — Робин, — говорит его собеседник. У него маленький шрам на коленке, который появился в результате падения с Зитки. Его родители говорили, что это опасно, но он всё равно поздно ночью пробрался в её вольер и попытался оседлать её. Позже, когда он начал тренироваться как Летающий Грейсон, взобраться на Зитку было легко. Но у него по-прежнему есть шрам. — Я — Робин, — повторяет собеседник, наклоняя свою голову, как любопытная птица. — И ты не должен сражаться с ребёнком. Это неправильно. — Я с ним не сражаюсь. Я не— Дэмиан должен быть в безопасности. Должен быть счастливым. Я не сражаюсь с ним. — А он об этом знает? — спрашивает Робин. — Знаешь ли это ты? — Я не знаю, — шепчет Дик. Его тело дрожит. Сердце стучит так сильно, что кажется, что оно может разбить всю стеклянную посуду в гостиной поместья; персидский ковёр тянет его вниз, заставляя встать на колени. — Я не знаю. — Тогда учись, — произносит Робин. Он соскакивает с кресла, опускается рядом с ним на колени. — Какой твой первый шаг? У него никогда особо не было внутреннего повествования. Большинство решений — результат последовательных образов. Свет, цвет и индивидуальность. Вкус мускатного ореха заполняет его рот. Он хватает Робина за голову. Притягивает его к себе, целует в линию роста волос. Робин замирает у него в руках. Его дыхание прерывается. Затем, очень медленно, он тянется, чтобы схватить Дика за плечо. — Я не сражаюсь с тобой, — бормочет Дик. — Я не играю против тебя, Дэмиан. Мне жаль, если я когда-либо заставлял тебя чувствовать себя таким образом. — Всё в порядке, Грейсон, — натянуто произносит Дэмиан. — Пенниуорт, я думаю, он начинает приходить в себя. Лунный свет струится сквозь прозрачную, как хрусталь, ночь, оставляя лужицы света на балконе пентхауса. Бури никогда не было. Просто странное послевкусие во рту, как от тыквенного пирога. — Превосходно, — говорит Альфред из-за его спины — чётко, профессионально, но с добротой в голосе. Он кладёт руку Дику на плечо. — Мастер Ричард, боюсь, вы были подвергнуты действию какого-то нейротоксина. У вас были галлюцинации. — Нейротоксин… — Во рту у Дика слишком сухо, чтобы сглатывать. Его сердце всё ещё бешено бьётся, как у кролика, вызывая боль во всём теле. Его кожа зудит и бесцельно покалывает, проходит время, пока он наконец почувствует свои руки — пока он почувствует под ними щёки Дэмиана. Почувствует маленькую руку Дэмиана у себя на плече. Они оба стоят на коленях на балконе, лицом к лицу. Нож из обсидиана лежит в двух ярдах от них, сверкающий и брошенный. Дэмиан вскакивает на ноги. Он отстраняется слишком быстро, что заставляет его споткнуться; натягивает на лицо уже привычный недовольный взгляд. «Наконец-то. Пенниуорт, отведи его в Бункер, и проверь что с ним не так. Мы должны будем связать его на случай, если он снова обезумит». Дик моргает, и мир вокруг расплывается. «Я в здравом уме. Я обещаю, я в здравом уме, просто — я чувствую, будто я плыву». — В этом-то и дело, — бормочет Альфред, помогая ему встать на ноги. — Стой, — Дик стряхивает его руку. — Дэмиан, прости меня. Я сделал тебе больно? — Разумеется, нет. — Усмехается Дэмиан. Он не одет как Робин. Он просто мальчик в уличной одежде, которую он носит в постели. Его лицо расплывается в другие образы: Брюса, Ра’са. Дик трясёт головой, до тех пор, пока видение не исчезнет. — Я бы не причинил тебе боль. — Его учащённый пульс отдаёт слабостью в его пальцах. — Ты об этом знаешь? Ты знаешь что я не причиню тебе боль? — Пройдёмте со мной, Мастер Ричард, — Альфред затаскивает его внутрь за плечо. Дэмиан стоит на краю балкона. Звёзды кружатся у него за спиной, как на картинах Пикассо, и Дик понимает, что он снова начинает терять сознание. Его нож лежит далеко от него. Дэмиан не делает ничего, чтобы поднять его. — Я знаю это, — шепчет мальчик, его голос звучит напряжённо и странно. — Ты был не в себе, и всё же совершенно не пытался ранить меня. — Мускатный орех, — сообщает ему Альфред после приёма противоядия и крепкого сна. — Вы были отравлены мускатным орехом. В больших дозах, он творит ужасные вещи с организмом, включая галлюцинации. Дик подозревает Ядовитый Плющ. У них была стычка во время патрулирования. Хотя никаких доказательств у него нет, и Дик решает «хоть раз в жизни поостеречься», как упрекает его Дэмиан. Расспрашивания Дэмиана о том, что же произошло на балконе, не приносят никаких серьёзных результатов («Ты бредил как сумасшедший, что ещё могло происходить?»). А Альфред не проснулся вовремя чтобы увидеть. Из того, что Дик разобрал, Дэмиан был готов к самообороне. Но в конце концов, он понял, что не был в опасности. Он отбросил свой нож в сторону и вместо этого пытался вразумить Дика. Мысль об этом наполняет его грудь гордостью за мальчика — гордостью, которую Дик, скорее всего, не заслужил. Он гордится и этим тоже: Дэмиан больше никогда не надевает обувь в постель.