Ирисы цветут дважды

Каждый вечер, возвращаясь домой, Мегуми точно мог определить, стоило ли ему приходить или нужно было задержаться на час другой с Сукуной. Первую неделю терпеть Годжо легко, насмехаться над его страданиями, подкидывать укоризненные фразы и в целом наслаждаться кармой, которая наконец-то настигла его спустя столько лет. Но у фраз была последовательность, прослеживающаяся в принятии Годжо всей ситуации, личностного роста только не хватало. Мегуми бы многое отдал, чтобы Годжо наконец-то перестал вести себя как обиженный ребенок с небольшим — является ли это сильными преуменьшением? — комплексом бога. И Мегуми, черт бы побрал его память, мог перечислить их все. Они всплывали в голове, когда Годжо говорил, выстраивались в цепочку, монотонно идущую друг за другом, как цифры в арифметической прогрессии с промежутком в единицу. Мелкими шагами к большой… Ну, и так далее. Только Мегуми в психологи не вызывался, он не прочь, пострадай Годжо еще больше, если бы не видел такие же метания Итадори, который из этого болота только начал выбираться. И поездка в Киото вдохнула легкий ветерок в его почти погасший огонек. Мегуми этот огонек в друге любил больше всего и костями готов был лечь, только бы сохранить, и вгрызться в горло любому, как псина, за малейшую угрозу. А угроз от Годжо было больше всего. Песня каждый раз была новой, но смысл один. А у Мегуми смысл свой: Годжо — Мудак. Но цепочка после первой брошенной фразы вновь запускалась, крутила мысли в голове и противным до суицида голосом Годжо зачитывала. На, Мегуми, подавись этим, я буду выедать все внутри тебя, пока ты не найдёшь решение проблемы. Станешь более хорошим другом для Итадори, более понимающим для Годжо. Но их проблемы — это только их проблемы, а лезть в чужие отношения заранее провальный план. Мегуми бы хотел, чтобы они разбежались и не видели друг друга никогда, оставаясь вспышкой в воспоминаниях. Но это. Это выводит из себя: — Вы не понимаете, он даже не дал мне объясниться. — Юджи такой жестокий. — Я по нему так скучаю. — Как будто я сделал что-то ужасное. — Разве нам было плохо вместе? — Почему его никогда нет дома? — Чертов Сукуна, — это было самым любимым. По мнению Годжо в его проблемах виноват, кто угодно, только не он сам. — От вас никакого сострадания! — Неужели он правда забыл меня? — Юджи ведь такой милый. Он не может обижаться так долго? — Что мне еще сделать, чтобы хотя бы увидеть его. Подобная картина имела тенденцию разворачиваться два раза в неделю. И это в лучшем случае; когда у Годжо были свободные выходные — Мегуми из дома бежал. Как будто Годжо верил в то, что нашел благородных слушателей, на которых все свое дерьмо нытье можно вылить. Первое время это было терпимо, но сейчас даже его, снисходительный ко всем выходкам Годжо, старик уже не мог выдержать этого. Мегуми просто выжидал в стороне взрыва этой бомбы. Так и получилось: Довольный он, потому что Годжо страдал. Страдающий Годжо, отчаянно надеющийся, что его кто-то поддержит. И отец, которому это все надоело. — Помолчи уже наконец! — отец, не экономя силы, пихнул пяткой Годжо с дивана как раз в тот момент, когда Мегуми медленно спускался по лестнице и печатал ответ Сукуне. Он поднял глаза на крик и с немалой толикой удовлетворения проследил за тем, как Годжо отлетел в сторону и обиженно принялся потирать ушибленный бок. Тут же погасил экран и убрал телефон в карман толстовки. Если отец хотел избить Годжо, то стать свидетелем Мегуми обязан. — Разве ты еще месяц назад не собирался идти к нему домой? — отец с пультом в руке занял освободившееся место, прилег на бок и, подперев голову одной рукой, щелкнул на кнопку. Мегуми возле двери поморщился. Казнь отложилась. Какая жалость. — Я ходил! — Годжо резво вскочил с пола, — каждый день! — возмутился он, его ноги начали мерить небольшое пространство в длину стола широкими шагами. Хватало только два шага вперед, прежде чем пространство кончалось, и приходилось разворачиваться для повтора действия, — либо дома никого нет, либо дверь открывал Сукуна, — Годжо недовольно поджал губы со вздохом, — я уже даже не знаю, — он запустил руку в волосы, стискивая белые пряди, и с надеждой посмотрел на Мегуми. Мегуми закатил глаза. Едва ли у Годжо были шансы разжалобить его. — Как же так вышло, что тебе не удается пересечься с Итадори? Какая трагедия, что ему в Киото нет до этого никакого дела, — Мегуми пожал плечами и развернулся, чтобы уйти. Сукуна все еще ждал его ответа, и, кажется, он снова генерировал не очень удачные идеи того, куда они могли бы сходить. Иногда вечный энтузиазм Сукуны водить их на свидания слишком утомлял. — В смысле Юджи в Киото?! — завопил Годжо. Назвать по-другому это было невозможно, хуже завывания котов под окном весной, честное слово. Мегуми поморщился от боли в ушах и замер. — Почему ты не сказал мне? — Годжо успел схватить его за руку и энергично затрясти. — Забыл. На самом деле он даже не собирался говорить о Киото. Только вот Юджи возвращался сегодня, и надо было пресечь попытки Годжо и дальше издеваться над чувствами Итадори своим присутствием и навязчивостью. — Да отцепись ты уже! — Мегуми выдернул руку. Отец сзади рассмеялся то ли с их взаимоотношений, то ли из-за тупого шоу по телеку. Мегуми гадать не стал. Он собирался вывести собак на прогулку, только бы не задерживаться в этом месте, где количество идиотов на квадратный метр превышало допустимое значение нормы. Звонок зазвенел ровно в тот момент, когда Мегуми зацепил второй поводок. Он нахмурился, не спеша поднялся и посмотрел в глазок. Этот день, определенно, не мог быть хуже, обреченно подумал Мегуми. За дверью стоял Итадори, обмотанный шарфом по самые глаза, и медленно раскачивался из стороны в сторону. Его руки спрятаны в карманы, так что не видно даже частички кожи. Идиот, снова без перчаток. Мегуми повернул замок и выскочил за дверь, тут же захлопывая ее за собой. Дверь закрылась с трудом, пережимая поводки, которые Мегуми все еще держал в руках. Запоздало промелькнула мысль, что он забыл про собак. Итадори, ошеломленный его действием, отшатнулся назад. — Ты чего? — пробурчал он, недовольно опуская шарф вниз покрасневшими от холода пальцами. — Что ты тут делаешь? — Мегуми нахмурился сильнее и сказал это резче, чем стоило бы. Но ему нужно было избавиться от Итадори прямо сейчас, и сделать это как можно быстрее. Нельзя, чтобы он ненароком пересекся с Годжо. Потому что едва ли они оба были готовы к этой встрече. Мегуми, например, готов точно не был. И смотреть на то, как два его близких человека требовали бы его поддержки одновременно было выше его сил. Он не смог бы сделать выбор. Легко посылать Годжо, когда они наедине. Легко поддерживать Итадори, когда рядом нет Годжо. Быть меж двух огней. Нет уж. Для Мегуми это слишком. Он слишком стар для подобного. И слишком молод, чтобы сделать верный выбор. Проблема была даже не в том, что Мегуми не мог выбрать, он не хотел этого. Как же было просто, если бы Годжо не вел себя как придурок с периодичностью раз в две минуты — да уж не в этом мире, — или если бы они были незнакомы. Но Мегуми понимал, что знакомство Итадори и Годжо рано или поздно случилось бы. Просто то, что они не были знакомы ранее — только неимоверно удачное стечение обстоятельств. — У тебя все в порядке? — Итадори проигнорировал его вопрос, — ты ведешь себя странно. — Хм, — Мегуми качнул головой, — идем, — он бросил поводок и подхватил Итадори под локоть. Когда они спустились с порога, за спиной открылась дверь. В этот момент Мегуми захотел сбежать куда-то очень далеко, и взмолился, чтобы это вышел отец. — Юджи? Мегуми обреченно уронил голову и почувствовал, как друг рядом напрягся всем телом.

***

По возвращению из Киото Юджи чувствовал себя более в порядке, чем до отъезда. Казалось, он уже был готов отпустить все то, что его связывало с Годжо. К тому же, он сам понимал, что воспринял их разрыв слишком эмоционально. Но поделать что-то с собой он не мог. Впервые за долгое время ему удалось вдохнуть полной грудью. И поэтому, увидев, что Сукуна никуда не ушел, Юджи был уверен, что найдет Фушигуро дома, и поспешил к нему. Они могли бы сыграть в одну новую игру, которую Мегуми недавно купил по внезапной акции. Пожалуй, ему уже давно стоило смириться с тем, что все в его жизни всегда идет не так, как запланировано. Но он не был готов к этому. Столкновение с этим человеком било в живот с размаху, вгрызалось в сердце, которое только предприняло первые попытки склеиться. Конечно, наивно полагать, что они испарятся из жизни друг друга, никогда не увидятся, и все точки соприкосновения исчезнут магическим образом. К сожалению, это было невозможно. Токио большой, но благо есть Фушигуро, нитью держащийся между ними. Юджи эту нить рвать не хотел, заставлять Фушигуро делать выбор бесчеловечно. Юджи отступил на шаг назад. Сердце испуганно гоняло кровь, шум в ушах перекрывал все остальные звуки, кроме собственного дыхания. Юджи даже не слышал то, что говорил ему Фушигуро, когда тряс за руку, смотрел вперед на широко распахнутые глаза Годжо. Он выпутал руку из хватки друга и побежал. Только бы подальше, только бы не рядом с Годжо, чтобы воспоминания, запертые глубоко, но плохо, не полыхали внутри, не въедались снова в мозг раскаленными гвоздями. Крик Годжо сзади только придал скорости. Юджи сильнее оттолкнулся ногой. Он знал, что бегает быстро, что может регулировать дыхание, и его выносливость была большой. Но сейчас дыхание сбивалось слишком быстро, а ноги двигались вяло. Он будто вышел из комы, а привыкший к отсутствию организм вяло приходил в себя, исполнял, что требовал мозг, но с заминкой. — Подожди! — пальцы Годжо проехались сзади по куртке. Юджи мотнул головой. Если надо он пробежит через весь Токио. — Нам надо поговорить. Годжо почти схватил его за руку. Юджи дернулся в сторону и агрессивно бросил: — Отстань! — Нет, — настойчиво ответил Годжо, — пока мы не поговорим. Ты не сможешь больше убежать от меня, — он говорил с передышками, все время пытаясь ухватиться. — Ладно, — Юджи резко затормозил на мосту и обернулся, — я не имею ни малейшего представления, что ты хочешь сказать, но у тебя десять секунд, чтобы убедить меня выслушать тебя. Юджи поджал губы и отвернул голову, отсчитывая секунды. Сбился на трех, когда Годжо подошел и взял за руку. И тут же вздрогнул от того, какая у него была ледяная кожа, и только сейчас отметил, что тот выбежал за ним в одних штанах и футболке, даже не обулся. Удивительно, как ему не холодно. Босиком по снегу, когда на улице минус десять минимум. — Прости меня, — просто сказал Годжо, чуть сжав пальцами, вынуждая смотреть на себя. На растрепанные белые волосы, перемешанные со снегом, яркие глаза с полопавшимися капиллярами, красные от холода лицо и шея, небритая щетина. А ведь раньше Годжо всегда выглядел идеально, не допускал подобного, как-то отчаянно мелькнула мысль, скользнула вниз ближе к легким и там засела с едва ощутимым давлением. Как будто это то, что Юджи легко мог сделать. Какого это сначала играть, а потом говорить «прости меня» и думать, что это все исправит? И не было всей этой лжи, и чувства использованности. — Я ухожу, — отрезал Юджи. Его рука выскользнула из обхвата Годжо с последующим чувством сожаления. Касание вызывало отголоски тех дней, когда у них все еще было хорошо, когда волна сожаления и собственной никчемности не утопила под собой. — Я был не прав. — Я очень рад, что ты смог додуматься до этого. Но легче мне от этого не становится. — То, что сказал тебе Сугуру, это не совсем правда. — Вот как? — Юджи замер, перевел дыхание, прежде чем втянуться в диалог. — Значит, это не ты использовал меня, чтобы позлить Сукуну? — Сначала, — Годжо обошел, но прикасаться больше не стал, — это правда, что сначала я хотел этого, но я не думал, что влюблюсь в тебя так сильно, так что единственное, что меня волновало, чтобы ты был рядом. Поэтому я так долго отталкивал тебя от нашей близости. Я хотел рассказать правду, но боялся и никак не мог подобрать слова. Годжо говорил с болью, но так, что не он один был виноват во всем. Пытался перекинуть ответственность. Нельзя ему верить. Нельзя. Но как же хочется. — Поэтому их подобрал Сугуру, — спокойно заметил Юджи. Слова Годжо резали по больному, гравировали имя носителя прямо на оболочке сердца. — Сугуру не стоило вмешиваться в это дело! — разозлился Годжо. Ярость мелькнула у него в глазах и тут же погасла, сменившись смирением. — Нет. Ему стоило. Знаешь, неприятно чувствовать себя игрушкой. Это как несмываемая грязь на теле. А ведь все меня предупреждали насчет тебя, — Юджи шморгнул носом, утер пальцем глаза, не позволяя себе заплакать, — а я наивный дурак. Верил только себе и тебе. — Ты не дурак. — Да уж, — буркнул Юджи, — я все понял. Можешь идти. Сдерживаться становилось все сложнее. Любовь к Годжо смешивалась с ненавистью к нему же. Почему он просто не мог оставить его в покое, позволить забыть и жить дальше? — Ты не веришь мне, — заметил Годжо. — Удивительно, правда? — усмехнулся Юджи с горечью, — иди домой, Годжо. Заболеешь, — вздохнул он, еще раз бросив взгляд на босые ступни напротив. — Что мне сделать, чтобы доказать? — Ха? — удивился Юджи, — прыгни с моста, — пошутил он. Годжо удивленно посмотрел на реку и через секунду двинулся к ограждению, чтобы посмотреть вниз. Он ведь не собрался прыгнуть на самом деле? Верно? — Стой! — Юджи бросился вперед, когда Годжо в одно движение залез на ограждение, — Сатору! Но тот уже летел вниз. — Сатору! — Юджи вцепился ладонями в ледяное железо. Течение было тихим, но вода должна быть ледяной. Прошлые несколько дней в Токио было не так холодно, а река не покрылась льдом. Он не должен был разбиться. Но Юджи знал, каково это прыгать в холодную воду, когда тут же сводит судорога, тело цепенеет, а руки и ноги не шевелятся. Перед глазами картина. Вода мотает застывшее тело, крутит внутри волны. И вынырнуть возможности не представляется, стихия уносит на дно. Окончательно, минуты и человека больше нет. Годжо все не всплывал и не всплывал. Юджи дергаными движениями скинул с себя шапку с шарфом и, судорожно расстегнув замок, стянул куртку. Когда он полез на ограждения, чтобы прыгнуть следом, чьи-то руки оттянули его назад, не позволяя прыгнуть следом. — Парень, стой. Это не выход. — Пусти, — Юджи дернул рукой и, кажется, с размаху попал локтем в живот держащему его человеку. Над ухом шумно выдохнули, но не отпустили, только сильнее потянули назад, — пусти меня! Пусти! — Юджи задергался сильнее, когда его тянули все дальше. Он даже не мог видеть то, куда Годжо упал. — Я должен. Сатору. Сатору. Сатору! — он все кричал, борясь с людьми, которые не пускали его спасти человека, которого он все еще любил. А в мыслях только одно: спасти, не дать умереть. Ему что-то кричали на ухо, обхватывали за пояс и тянули за все тело назад, еще дальше от Годжо. Ему нужно туда, вытащить из воды, не дать погибнуть из-за такой глупости. — Он всплыл! — раздалось рядом, — живой! — Пустите! Я не буду, мне надо, — Юджи наконец вырвался из захвата, ошеломив людей, кинулся к бортику, впиваясь взглядом в Годжо, пытавшегося добраться до берега. Дыхание вернулось только, когда Годжо выбрался на снег и завалился на бок на берегу. Юджи не помнил тот момент, когда он пересек мост, скатился вниз по склону. Годжо не шевелился и это пугало больше всего. Ноги цеплялись за камни под снегом, так и норовило поскользнуться. — Эй, — Юджи опустился на колени рядом, — Сатору, — он обхватил руками холодные щеки, — очнись. Я ведь пошутил. Зачем ты прыгнул? Зачем? — плакать было нельзя, но слезы скапливались, мешали обзору, холодными каплями стекая по щекам. Юджи склонился ниже; дыхание Годжо едва ощущалось, но оно было. И сердце под руками билось. Юджи сглотнул, хлопнул ладонью по мокрой футболке, и ужаснулся тому, какой на самом деле Годжо ледяной. Верхняя одежда осталась там на мосту, поэтому Юджи просто стянул с себя свитер, укрывая им сверху. Руки от страха дрожали, но Юджи пытался сделать хоть что-то. Но ему не давали курсы помощи людям, которые прыгнули зимой с моста. Он даже не знал, что мог сделать, только проверил целы ли конечности. Но даже если это был перелом, то вряд ли это легко понять. — Вставай же, — Юджи уткнулся лбом Годжо в грудь, — умоляю, Сатору. Ты не можешь умереть тут. Я ведь, — Юджи всхлипнул, сжимая челюсти, — я ведь еще не простил тебя. — В сторону, — Юджи отодвинули, и врачи обступили Годжо с двух сторон. — Жив, но без сознания, — констатировал один, — на носилки его. Юджи вскочил с земли, подступая ближе, когда Годжо погрузили внутрь. — Кем приходитесь? — строго спросил врач, не пропуская Юджи в машину. — Что? — Юджи с трудом понимал, что происходило. Его тянуло к Годжо, ему нужно быть рядом, убедиться, что с ним все в порядке. — Кем приходитесь пострадавшему? — повторил вопрос врач. — Я его… — Юджи сглотнул, — мы друзья. В машину его, само собой разумеющееся, не пустили, однако назвали номер больницы. Скрыть подобное от Фушигуро Юджи не мог, поэтому через полчаса они вдвоем сидели под палатой. Фушигуро оказался в списке доверенных лиц, поэтому с его подачей их легко пропустили.

***

Когда врач вышел из палаты после долгого разговора с Годжо, Юджи первый вскочил с неудобного стула. — С ним все в порядке? Скажите, мне, — взвыл Юджи, — он ведь не умрет, да? — Молодой человек, — врач опешил от такой настойчивости, аккуратно попытался высвободить руку из сильной хватки парня, которая уже доставляла явный дискомфорт. — Угомонись, — вздохнул Фушигуро позади Юджи и отодвинул его в сторону, — мы можем зайти? — обратился он уже к врачу. — Конечно, только недолго, — врач покашлял и откупил на шаг назад, — организм Годжо Сатору претерпел огромный стресс, ему необходим отдых. — Разумеется, — отозвался Фушигуро, — мы быстро. Юджи пропыхтел, что нельзя такое утверждать и быстрым шагом влетел в палату, впиваясь взглядом в Годжо. Первое, что он понял — внутри было жарко. Даже душно, будто в центре комнаты разожгли костер или растопили печку. Вторым стал Годжо. Бледный со светлыми волосами на белой кровати он скорее напоминал призрака. Юджи поджал губы, сглатывая ком вины. Если бы только умел держать язык за зубами. Годжо слегка оживился, хотел приподняться, но тут же застонал от боли. Юджи бросился к нему, удерживая лежа. — Постельный режим, помнишь? — хрипло спросил, неловко отводя взгляд. Смотреть на Годжо было невыносимо. Невыносимо вдвойне, что именно из-за него тот и попал в больницу. Юджи повернулся к Фушигуро, но оказалось, что друг даже не зашел в палату. Это, наверно, к лучшему. Фушигуро, как никто другой понимал, что поговорить им стоило, но это было предательством с его стороны бросить Юджи вот так. — Ю-у-джи, — протягивая каждый слог и коверкая имя, Годжо положил ладонь на щеку напротив. Юджи дернулся от прикосновения и резко повернулся обратно. — Не надо. Он стиснул зубы и отступил назад, почти сбегая. Полностью уйти не позволяла совесть. — Как ты? — Юджи отошел на шаг и немного нервно опустился на стул около ног Годжо, — что говорит доктор? — Разве вы не разговаривали? — Годжо поджал бескровные губы, сцепил руки в замок, шнур от капельницы с раствором натянулся, того и гляди выскочит то ли из склянки, то ли из самого тела. Юджи мотнул головой и непроизвольно повторил жест, переплетая пальцы. Им нужно было поговорить, решить окончательно все: распутать клубок прошлого и жить дальше своими жизнями. — Что ж, — голос у Годжо звучал хрипло, он снова предпринял безуспешную попытку подняться, раздраженно вздохнул, но упрямо продолжил. Юджи недовольно наблюдал за этим, не вмешиваясь. Если кто-то хотел сделать себе хуже, то это будет всецело его вина. А Юджи устал винить себя во всем. В том, что они расстались, в том, что был недостаточно хорош, ведь во всем этом на самом деле не было его вины. — Прогнозы неутешительные, — чуть помедлив, продолжил Годжо. Слова давались ему тяжело. А ярко блестящие глаза наталкивали на мысли, что его лихорадит. Юджи нахмурился. — Но ведь все будет хорошо? Так ведь? — он чуть подался вперед. Как бы плохо Годжо ни поступил, как бы Юджи не был обижен, он ведь не хотел этого, не хотел, чтобы Годжо страдал. Может быть, только в эмоциональном плане, чтоб по-честному. Но не так. — Я, — Годжо подбирал слова, — врачи не уверены, что я смогу снова ходить, — на выдохе произнес он. — Что? — прохрипел Юджи. Голова Годжо повернулась в сторону, прервала короткий зрительный контакт, служивший последней опорой. Руки Юджи опустились, а он сам шокировано уставился в окно, за которым лениво тек густой туман без единого намека на солнечные лучи. Из этого состояния его вывел тихий, но раздраженный смешок Годжо. Он снова повернулся обратно. А искра в глазах, которую Юджи ранее принял за проблески температур, вспыхнула сильнее. — Я пошутил, — сдался Годжо с улыбкой на губах, — всего лишь пара переломов и обморожение. Все поправимо, не переживай, — и снова этот отвратительный смешок. — Придурок! — Юджи вскочил со стула, — я убью тебя, клянусь. Ты шутки шутить вздумал? Годжо Сатору, когда ты выйдешь отсюда, я верну тебя в палату собственными силами. — Прости, — Годжо рассмеялся, его зубы мелькнули между широко растянутыми губами. — Не слишком ли много «прости» ты мне задолжал? Юджи уже не мог злиться, выдавливал из себя слова с долей смиренности, все порывался уйти, но что-то удерживало его на месте. — Да, ты прав, — Годжо шумно выдохнул и откинулся назад, — что нам делать Юджи? — устало спросил он и, уже успокоившись, заглянул в глаза. — Ты выздоравливаешь, и мы больше никогда не видимся? — покусывая губы, предложил Юджи. От собственных слов все внутри сжималось. Он злился на самого себя, что втайне мечтал, что они пересекутся, чтобы хотя бы раз, хотя бы одним глазком, даже если издалека взглянуть на Годжо, даже если тому будет все равно. Но ему не было все равно. Юджи видел это в чужом взгляде, слышал в голосе, но он боялся. Боялся, что снова натолкнется на стену лжи и не заметит. — Ты помнишь, — тихо начал Годжо, — что кто-то задолжал мне желание в карты? — с прищуром спросил он, облизывая пересохшие губы, руками поправляя одеяло повыше. Пусть Юджи и было жарко, но он понимал, что Годжо сейчас нужно больше тепла. — Ты сейчас шутишь, Годжо? — Но-но, — он качнул пальцем руки без шприца, — карточный долг — святое! И, пожалуйста, зови меня снова Сатору. — Ты ведь должен понимать, что то, что случилось, никаким карточным долгом не исправить? Годжо был не глуп, далеко не глуп. На самом деле, он был самым умным человеком, которого Юджи когда-либо знал. Но иногда казалось, что более дурака в мире не сыскать. — Я не прошу тебя сразу простить меня. Только выслушать. Пожалуйста? — В одном ты прав, — Юджи начало потряхивать от ситуации, от предстоящего разговора, от присутствия Годжо так рядом, что только двинься ближе. Юджи и двинулся, присел на кровать рядом, взял чужую руку в свою — не удержался, тут же выпустил из хватки, скрестив руки на груди, — поговорить нам надо. Я понял, что ты сказал там на мосту. Я ведь слушал тебя на самом деле, — Юджи грустно улыбнулся, чуть подтягивая уголки губ вверх. — Значит… — Не перебивай, пожалуйста, — Юджи не поворачивался, не находил в себе силы посмотреть, — я выслушаю тебя, но сначала ты должен знать, что чувствовал я. — Конечно, — Годжо поерзал на кровати. — Когда я узнал все, то был опустошен. Ты не был для меня всем, но за время, проведённое вместе, я так сильно привязался, что у меня даже мысли не было, что это может закончиться. Я наивно полагал, что это на всю жизнь. Как в сказках, понимаешь? А потом меня лишили всего, веры в тебя, в себя, в справедливость. Это было ужасно. Как твой прыжок, кстати, — Юджи усмехнулся. — Прости, — прошептал Годжо. — Но дальше я, как самый настоящий дурак винил, нет, не тебя, а себя. Что все случилось из-за меня. И я долго боролся с этим, переваривал, пока не понял, что ответственность за вранье на тебе. И ты должен принять ее, — Юджи поднял голову. Годжо напротив был задумчивым, слушал, не перебивая. — Мне сложно было это понять. Это заняло время, очень много времени. Отвечу на твой вопрос заранее, да, я все еще испытываю к тебе чувства. Может, они уже не такие сильные как раньше, но этот глупый орган, — Юджи ткнул ладонью себе в грудь, — бьется сильнее только от упоминания твоего имени. Но, как бы я не хотел простить тебя, я не могу. Я просто не смогу доверять тебе. Это чувство оно будет сжимать изнутри, вызывать новые волны недоверия. И это будет сложно. Я хотел бы попробовать снова, потому что понимаю, что без тебя мне плохо, что если ты снова обманешь, будет хуже, но если я не дам тебе шанс, то буду сожалеть потом всю жизнь. — Юджи, я, правда, так сожалею. Годжо выдернул шприц из руки и подался вперед, чуть простонав от боли, слабо сжал плечи Юджи, поворачивая того к себе. Его глаза бегали по лицу, не задерживаясь ни на чем взглядом долго, пока наконец не замерли напротив глаз Юджи. — Я причинил тебе так много боли. Да, ты прав во всем. И в том, что это стопроцентно моя вина, я с этим согласен. Я не буду оправдываться, потому что изначально я не был искренен с тобой и не смог стать искренним потом, утаивая правду. Но сейчас я скажу, что понял за несколько недель до нашего расставания, но побоялся сказать. Это самая честная вещь, которую ты услышишь от меня. Юджи, я люблю тебя. Люблю так сильно, что если потребуется я прыгну с моста столько раз, сколько ты меня попросишь. — Придурок, — всхлипнул Юджи, утыкаясь Сатору в грудь, — тебе придется очень постараться, чтобы все стало, как раньше. — Нет, — Годжо мотнул головой, поглаживая Юджи по макушке, — точно так же, как раньше уже не станет. Но приложу максимум, чтобы стало лучше, намного лучше. Клянусь, Юджи.

***

Первый день в университете сопровождался ярким жгучим солнцем, ровно таким же, как в тот день, когда они увиделись впервые. Юджи улыбнулся, подставляя лицо слабому ветру, наблюдая за тем, как он подхватывает пыль и листья с земли. — Не боишься? — Сатору пристроился рядом, притягивая того за талию. — Нет, — Юджи мотнул головой и с той же улыбкой повернулся к парню, — чего мне бояться, если мой парень старшекурсник, который при случае поможет мне с учебой. Сатору фыркнул. — Совсем не жалеешь меня, да? — он потерся головой о плечо Юджи, — а когда же мне спать? — Спать? — удивился Юджи, — вот закончим учебу, а там посмотрим на твое поведение. Может, заслужишь часок другой. — Я люблю тебя, — Сатору сжал руку на талии сильнее. — Я знаю, — кивнул Юджи, — я тебя тоже. Но количество сна от этого не увеличится, даже не мечтай.