Там русский дух, там Русью пахнет!

      Все уже давно серое. Да я и не помнил, когда было иначе. Это так странно, как будто особый вид дальтонизма. С рождения не различаю цвета. Мне говорят — радуга — семицветное чудо природы, а как по мне, лишь множество капель, проходящих сквозь яркий источник света. Маглы называют это физикой. Еще говорили, что Бог — это белый цвет. Что-то чистое и непорочное. Тогда почему все монахи ходят в чёрном? Потому что они грешники? Я вижу ауру каждого человека. Видел и их. Почему всемогущий Бог не очистит тех, кто в него верует? Их аура чернее, чем моя. Потому что они врут. Маглы называют это религией. В этом мире есть только одно божество.       Я.       Откинулся на спинку стула и выдохнул дым из лёгких. Курить научился недавно. Попробовал ещё в школе, как мальчишка за стенами, пока все спали. Сделал первый затяг и закашлялся. Потом не брал пачку в руки ещё полгода, а потом как-то само пошло. Когда почувствовал, что за мной наблюдают. Следят, как за мышкой в клетке после очередной инъекции, после создания третьего крестража. Маглы называют это биологией. Чёрная тень движется за мной постоянно. У меня отключается мозг, если я вижу этот силуэт. Костлявый, обтянутый бледной синюшной кожей. Она следит. Думает. Наслаждается. Ей нравится наблюдать за жалкими попытками мага избежать того, что не смог ни один. Маглы называют это смертью.       Мы живём в одиночку и умираем в одиночку. Мне было шесть, когда я это прочёл. Точнее, вычитал среди строк ненужной ерунды. Почему, если душа бессмертна, она не попадает в другое тело, после его кончины? Зачем давать пробник жизни, если все равно все закончится одинаково. Маглы называют это философией. Я лёгким движением смахнул пепел в хрустальную чашку, задумчиво выдохнув очередную порцию синего дыма. Нет в нем ничего загадочного. Это просто вредная привычка. Долохов как-то рассказывал о тумане в России. Черт его пойми, почему именно туман. Он смотрел, как я выдыхаю никотин и вспоминал.       Ещё не поднялось солнце. Поле. Запах травы после дождя. Птицы щебечут. Туман. Ты словно теряешься во времени и пространстве. Если не местный, то пиши пропало. Ты никогда не выйдешь из морока, тебе никто не поможет. Бежишь, бежишь, стрелка компаса бешено крутится по кругу, будто вместе с тобой сходит с ума. И ты сходишь. Постепенно. Не спеша. Знаешь, почему? Потому, что им всем нравится наблюдать за тобой. Ты, такой самоуверенный маг, достаёшь волшебную палочку и направляешь её куда-то вперёд. Рука двоится. Холод нечеловеческий. Одно заклинание, второе, а за ним только тишина. Это смерть так смеётся. А ещё лес. На этом моменте он обычно сглатывал слюну. Вот туда сунутся только идиоты или самоубийцы. Даже русских он принимает не всех. Говорит, один зашёл. И стал жить вечно. Говорит, его все боятся. Потому что он — Царь. Правитель земли Русской. А сторожит границу старая, очень старая бабка. Умная, черт её дери, и тот не сможет. Потом молчал, смотря в пол безразличным взглядом. Спрашиваю, откуда знает? Поднимает глаза и дико улыбается. Сам был, да?       Первое — Аука голову морочить станет…       Я прошёл туман, слышал смех смерти. Он ужасен. Вот, что сопровождало меня все это время. Тишина — это её единственная эмоция. Когда-то любил тишину, теперь ненавижу. Трава мокрая, холодная. Ветки хрустели, а потом присмотрелся — кости. И земля ледяная, точно из вырытых могил всех тех, кого я убил. Лес передо мной. По началу смотрю — зелёный. Морок. Он чёрный. Вместо голубей и синичек — вороны каркают. Это символ Татьяны Ворониной. Неужели местная.? И впрямь, нет цветов. И запахов тоже. Должна же быть гниль, если кости под ногами, если иду по могилам. Посмотрел под ноги ещё раз. Нет, это просто ветки.       Ау.       Со стороны севера, кажется. Оглянулся. Нет никого. Потом смех. Повернул голову резко — снова силуэт из кожи и костей. Она меня провожать пришла. Лично. Хочет посмеяться. Уже хохочет, потому что я не слышу ничего опять. Главное не бояться. Страх — пища для неё, сигнал. Я ничего не чувствую, пусть и она тоже, ничего не будет. Ещё шаг в глубь леса, и последний луч солнца исчез за гущей веток. Нет зелени здесь, только голые прутья деревьев. И холод. Земля сырая, будто совсем свежая. Перестала смеяться, ибо я слышу шорох.       Второе — никогда не груби Лешему…       Передо мной старик со светящимися глазами и обувью надетой задом наперёд. Он деловито перебирает пальцами правой руки длинную бороду, а левой держит деревянную палку. Внимательно смотрит, щурится. Не нравлюсь я ему. — Добро пожаловать, искатель. — Куда? — В сказку, — усмехается.       В сумасшествие. Поблагодарил за приём. Он молчит. Понимает, что не местный. Надеялся, что лягу с остальными ветками в поле, что развеюсь холодом могильным, создающим туман непроглядный. А я жив. Или нет уже? — Пока жив. Но на одну треть уже нет, — смеётся, и я снова ничего не слышу.       Она тоже здесь. Три крестража. Столько у меня сейчас. Показывает жестом следовать за ним. Пить хочется. Вроде холодно по-прежнему, а жажда такая, что с ума сойти можно. Воду представлял. Чистую, свежую. Говорят, с тобой в сказках происходит именно то, чего так желаешь.       Третье — никогда не верь русалкам…       Вышли к озеру. Свет — яркий, яркий. Трава — зелёная, зелёная. И тепло как! Воздух сладкий, наполненный пряностями и луговыми цветами. Гладь озера чистая, как слезы младенца. Девушка не берегу венок вьет и песенку припевает. Ловкие пальчики заправляют травинку за травинкой, цветочек за цветочком. Неужели так выглядит радуга?! Её тоже вижу. И водопад небольшой рядом. Ножки белые девичьи в воде бултыхаются, смеётся задорно. Я медленно приблизился и сел рядом. Она голову повернула и улыбнулась. Никого прекраснее не видел. Глаза горят зелёным огнем, а душа словно огонь — Феникс. Она хватает меня за руки и кружит весело по поляне. Смеётся, смеётся. Я тоже смеюсь. Потом голову поднимаю, а запах холодной ночью сменился. Луна светит ярче любого солнца. Костёр горит. Над ним пространство плавится. Девушки прыгают через него и меня зовут. Тоже прыгнуть? Я прыгнул. Потом ещё раз, и ещё разок. Весело как! Она тоже смеётся, девица зеленоглазая. Тянет за руку к озеру подальше от сестёр. Снова не слышу ее смеха. Вспоминаю, когда жар костра стихает в крови, что младенцы плачут перед смертью. Тону я в их слезах. Захлебываюсь. Не слышу ничего. Лёгкие спирает от боли, хочется воздуха, а нет его. Гладь чёрная, озеро чёрное. Идиот. Поверил. Одурачили. Палочка ложится в руку как влитая. Зелёный луч в зелёные глаза той, что тянет за собой на дно. Выплываю один совсем. Закончили праздновать, ведьмы. Ветер ледяной воет, словно стая диких волков в степи. Ещё холоднее становится.       Четвёртое — затыкай уши, когда поёт Сирин…       Снова все слышу, но тьма за мной. Лес опять чёрный, земля мокрая из-за капель, что стекают, собираясь вместе, струями. Кашляю чёрной водой. Голова раскалывается пополам от боли. Снова холод. Я активирую согревающее заклинание, но оно не особо помогает. Здесь практически не действует магия. Долохов предупреждал меня. От усталости облокотился на ствол огромного дуба и судорожно выдохнул. Закурить бы. Сигареты промокли напрочь. А потом тихий поначалу голос, но такой прекрасный. И холод уходит, и усталость с болью. И жить уже хочется снова. Потом громче, и я уже начинаю думать, что все, за чем я гонюсь — полный бред. А за чем пришёл сюда? Осматриваю окрестности. Напротив птица с головой женщины, ну точно психушка. Засмеялся. Вспомнил, как однажды оторвал голову одному магу и прибил её как трофей в доме, где жили его жена и дочь. Интересно, он не пел? Её голос все менял. Шаг за шагом я приближался к птице, чтобы хоть пальцем дотронуться до её перьев. Она божественная, непревзойденная! Чем ближе был, тем меньше понимал, кто я. Палочка в руках? Маг. Пальто мокрое? Вода в озере. Русалки. Морок. Она тоже! Отшатнулся и закрыл руками уши. Снова ничего не слышу. Тень закрыла птицу собой и стала медленно заполнять пространство вокруг. Нет. Пожалуйста. Только не темнота. Ненавижу быть один. Побежал, не разбирая дороги. Уши были открыты, но тишина сопровождала каждое моё движение. Споткнулся. Земля ледяная и сырая. Схватил палочку, которая выпала из рук, быстро перевернулся на спину и дико заозирался по сторонам. Не палочка вовсе в руке, но ветка — подумал я. Кость, оказалось. Откинул в сторону. Осмотрел руки. Не земля вовсе испачкала костюм, но густая кровь. Пар изо рта от глубоких судорожных вдохов и выдохов. Спокойно. Страх её только притягивает. Быстро поднялся с земли, нащупав палочку, и снова бросился бежать от тени прочь. Не помню, сколько бежал. Остановился, только когда боль пронизывала лёгкие, словно иглы.       Пятое — не ешь ничего у Бабы-Яги…       Передо мной избушка на курьих ножках. Совсем свихнулся. Лес её охраняет по кругу. Стоит, окруженная частоколом из человеческих костей и черепов. Приблизился. На калитке к дому вместо запоров — руки, а замочная скважина словно маленький зубастый рот. Дом заколдован. Просто так не войти. Это граница. Потом — бессмертие. Снова слышу, как вороны каркают, как листва, которой нет, от ветра шелестит. Выдох. Пар не видно больше. Из трубы дым чёрный, по всему — хозяйка дома. Что скажу ей? А что остальные говорили? Да и успевали ли вообще что-то сказать… — Избушка-избушка, повернись ко мне передом, а к лесу задом, — идиот.       Все, как Долохов рассказывал. Лесная избушка на курьих ножках, где нет ни окон, ни дверей — это не вымысел. Поверить не могу, что все это со мной происходит. Бред какой-то. Морок. Но она повернулась. Медленно, скрипя старыми гнилыми бревнами, отдавая даже сюда запах плесени и тины. Калитка открылась, приглашая путника. Есть хотелось безумно. Живот сводило от голода. Я стиснул зубы и постучался. Прошла минута прежде, чем мне открыла старая бабка. Глаза её блеснули азартом. Она тоже проголодалась. — Входи, милок. Чего на пороге то стоишь.       Гостеприимство. Только вот вызвано оно далеко не приличием или этикетом. Сомневаюсь, что она вообще знает, что это за слово такое заморское. — Проходи, ты как раз к ужину, — я сел на широкую лавку, покрытую плетеным ковром. — Я пирогов напекла, картошечки сварила. Досыта покушаю сегодня. — Вы, бабушка? — Ишь, какой смышленый. И я, милок, и я. И ты тоже. Угощайся, — никогда не слышал такого голоса.       Ни живой, ни мёртвый. Ни холодно, ни жарко. Вроде пахнет чем-то, а вроде и нет. Все напополам. — Как и ты сам, внучек. Живой уже только на половину, — не слышал я её смеха.       Тень совсем рядом промелькнула. Сбоку. Зубы гнилые у неё, страх просто. Одета в рванье какое-то. Дом — не дом, а развалюха. — Вы мне дорогу к бессмертию, — отодвинул чашку с картошкой. — А я Вам сотню живых.       Замолкла. Причмокнула противно, будто сомневалась. — И что, правда можешь, милок?       Я все могу. Я — Лорд Волан-Де-Морт. Услышала имя моё и присела напротив. Жарко стало в избе, запах свежей выпечки появился. Слышал, как трескаются дрова в печи, что сейчас закрыта железной пластиной с затвором. — Знаю тебя. Мне домовые доносили. Повелителем Смерти себя считаешь? — Это я и есть. — Коли так, лес бы не дурачил тебя. Земля могильная здесь. Ветки — кости. Ветер — поток криков о помощи умерших, туман — их души. Вода в озере — кровь, с тебя она и бежала, когда выбрался оттуда. Холод — грехи. Тем, кто безгрешен, здесь тепло.       Я слушал и вспоминал каждого, кого убил. Отца помню. Бабушку с дедушкой. Потом семья какая-то, потом несколько десятков мракоборцев с жёнами и детьми. — Если дальше пойдёшь, назад дороги не будет. Вернёшься домой уже не тем, кто уходил. — Веди, ведьма.       Я готов. Бессмертие. Сладкий вкус Вечности. Непоколебимость перед тем, что другим точно обеспечено. Никто и никогда не сможет меня одолеть.       Шестое — Кощей Бессмертный — Царь земли Русской…       Замок огромных размеров. Чёрный. Небо без намёка на солнце. Холод стал ещё пронзительнее от дикого ветра. Кости под ногами, земля кровью пропитана. Ничего не чувствовал в тот момент. Понял, что когда внутри боль — это хорошо. Ты — живой. Но когда внутри ничего нет — это страшно. Ты мёртв. Грозы освещали мне путь до входа в замок. Тени больше не было рядом. Она лишь промелькнула в одном из окон башни, сделанной из чёрного камня, как и все остальное строение. Массивные двери отворились предо мной как по волшебству, приглашая вовнутрь. Я тоже заимею себе когда-нибудь такой замок. Вытянул палочку на всякий случай перед собой, чтобы в любой момент дать отпор. Про это место Долохов не рассказывал. Он не дошёл до сюда. Шаг за шагом мои движения отдавались эхом в каменном здании. Слышались капли воды, простите, крови. А потом тень. Она встала передо мной. Впервые, за все время преследования меня, она решилась таки показать себя. Тьма медленно менялась, превращаясь во что-то худое, костлявое, покрытое синюшной кожей. Глаза узкие, красные. Вместо рта — разрез. Нет носа. — Добро пожаловать в мои Владения, — какое-то странное ощущение.       Мои губы шевелились вместе с его. Кощей Бессмертный собственной персоной. Повелитель Смерти на Руси. — Неужто не боишься быть проклятым? — Лучше быть проклятым, чем мёртвым, — его губы тихо шевелились, повторяя мои слова.       Он засмеялся, и я вместе с ним. — Говорить о смерти со знанием дела могут только покойники, молодой человек, — мои губы снова повторили все слово в слово. — Хотя, я и есть покойник.       Я? Морок исчез. Инстинктивно вытянул руку вперёд и понял, что говорю с отражением в зеркале. Взглянул на себя. Кожа синяя. Кости ей обтянуты. Холода не чувствую больше. Только мертвецы не чувствуют холода… — Значит, дошли, Повелитель? — Долохов с трясущимися руками зажёг сигарету магической искрой. — А по мне не видно? — усмехнулся.       Он выдохнул дым из лёгких. — Можно просьбу, Мой Лорд? — Говори. — Не смейтесь, пожалуйста. Вы когда смеетесь, я ничего не слышу…