Ходель не носит юбки

      Она была самой обычной. Приземленной, если вы используете это слово. В платье застиранном, но всегда пахнущим мылом приятно. Волосы оставались в косе, почти никогда не расплетаясь. Хотя он любил. Любил ее и ее волосы, покрывающие плечи.       Они были молоды и глупы.       Парень, держащий в страхе часть подземного города и полицию, что не смела пускать своих людей вниз, в страхе потерять еще один отряд. У них тоже есть УПМ. А владение им намного лучше, чем у представителей власти. И девушка, такая невесомая, лучезарная. Губы ее были тонкими, но всегда розоватыми от природы. Вспомнить бы глаза. Карие? Голубые? Время стерло ее из его воспоминаний, точно река забрала, запутав в водорослях, несмышленого ребенка.       «Леви», — однажды произнесла она. — «Леви!», — повторила, а у самой глаза на мокром месте. — «Может я просто убью себя?!»       Но не убила. Пожалела дитя, что вгоняло в ужас одним своим существованием.       Аккерман сжал ее руку крепко, что-то сказал. А что — не помнит. Но девушка успокоилась и скоро убежала.       Их встречи были безумно редки последний месяц, что не изменилось и при ее беременности. Она обещалась защитить дитя, ведь пусть любовь этих двоих была слепа и абсурдна, ребенок не должен страдать.        — Я назвала ее Ходель, — улыбнулась девушка, показывая Леви маленький сверточек.       Страшненькая, как и все новорожденные, малышка сжимала и разжимала кулачки, словно ей что-то снилось. Наивное и скудное, как и она сама. Безумно худенькая родилась, истощенная. А чего было ждать от горе-матери в подземном городе? Без солнца, еды и надежды на «долго и счастливо».       Леви обошел девушку кругом не специально, взглянув на дитя.        — Я, честно, не приду больше, — склонила голову она. — Только лишь покажу дочь. Обещай, что если умру, ты защитишь Ходель, — слезы вновь потекли вниз, падая на белесую пеленку.        — Я выполню твою просьбу, — сказал Аккерман. — Ты можешь приходить в любое время.       Но встречи их оставались нерегулярными. Настолько, что никто и не знал, чья дочь Ходель. Думали на разных мужчин, но боялись и вымолвить «Леви».

***

       — Братец Леви! — закричала Изабель, как только открыла дверь. — Встречай доченьку, — улыбнулась хитро, отбегая от двери.       Фарлан кивнул, приветствуя мать ребенка. Юноша прошел к двери следом за Аккерманом, отложив нож, что мыл до этого.       Волосы его привычно торчали в разные стороны, а лицо оставалось счастливым.       Чего не скажешь о Магнолии, которой безжалостно не доверили Ходель, хотя девочка «отчаянно тянулась к ней на ручки!».       Молодая мамочка и слова не сказала, словно стыдясь. Улыбнулась лукаво, шагнула назад, забирая, рваную по подолу, юбку. Видимо протертый, каблук стукнул глухо, девушка растворилась, будто ее и не существовало. Раньше такой не была. Заходила смело, улыбалась смирно, но мило. А глаза горели ярко-ярко, заменяя ему небо. Но однажды это небо показало настоящее себя, оказавшись лишь отражением в грязной луже. Наступить и забыть.       А Ходель подросла. Годик. Уже совсем взрослая, уверенная. Темненькие волосики собраны в смешной хвостик на макушке, остальные лежат шипами внизу. Глаза, голубые, точно настоящее небо, смотрели на мир, вовсе к ней не ласковый, так нежно и с теплотой. Независимо от происхождения, малышка росла в любви.       Леви взял ее на руки легко. Дочка проводила мать взглядом, что ушла, не прощаясь.        — Ну, привет, — сказал Аккерман.       Парень, в свои полные семнадцать, даже и не знал, как обращаться с малышом. С ними говорят? Играют? Она же такая…хрупкая. Как та чашка, разбившаяся давно. Неужели и по ребенку сможет пойти трещина?       Ходель посмотрела на него, выпучив глаза, а затем попросилась на пол.        — То есть ты не собираешься с ней играть? — вернувшийся на место, Фарлан наблюдал за малышкой, что безвольно ползала по полу, стучала по доскам, рассматривала свое отражение и всецело игнорировала Изабель.        — Нет, — спокойно ответил Леви, натирая, и без того чистый, нож. — Но если Изабель выкрутит Ходель руку, я откручу ей голову, — лишь бросил взгляд на Магнолию, которая только-только приблизилась к ребенку.        — Братец Леви! — заныла она. — Как могу! Она же моя племянница, — девушка улыбнулась, подав руку Ходель.       Малышка улыбнулась и схватилась за палец Изабель, сдавив больно.        — Сразу видно, чья дочь, — усмехнулся Фарлан.       А Магнолия лишь рассмеялась:        — Смотри, что у меня есть, — вытащила из кармана куколку, сделанную из синего платка. Она была маленькой, с ладошку, имела только ручки, а ножки представлялись длинной юбкой, но девочке пришлась по вкусу.       Буквально.       Она тут же потянула новинку в рот.        — Чего? — удивилась Изабель. — Это не едят!        — Успокойся, — Леви откинулся на спинку стула. Передние ножки оторвались от пола. Изабель уловила на себе взгляд, полный разочарования. — У нее зубы режутся.        — Ты вообще ничего не знаешь о детях, вот тебе и не доверяют, — Фарлан наклонил голову, посмотрев на малышку. Та взглянула на него.       Милейшее создание. Но щечки ее не были румяными, а кожа оставалась бледна. Как Ходель дожила до года? Это вправду чудо. Дети в подземном городе за людей не считались. Какое дело людям до живого трупа? Себя бы прокормить, а тут еще один рот.        — Вы знали, что «Ходель» — имя со значением? — вдруг произнес Черч. — «Ходелин» — это «воробей» на старом языке.        — Что, — будто разозлилась Иза. — Какой она воробей?       Девочка не среагировала, продолжая грызть игрушку.        — Просто минута обучения, я тут при чем, — отвернул голову Фарлан.       Леви промолчал.

***

      Одним осенним днем она умерла. Умерла, оставив подле себя маленькую девочку.       Воробушек проснулась в обед, непривычно озираясь по сторонам. Мамы не было видно. Комната оставалась темна, лишь маленькое окошко пропускало бледный луч. Тогда девочка укрылась одеялком, раскрывшись вновь. Все еще пусто. И даже десять повторений не дало результатов. Тогда Ходель слезла с кровати, пройдясь по масенькой комнате. Вправо-влево. Никого.       Иногда мама уходила работать. Наверняка и сейчас там, задерживается. Она же такая, мама, исхудавшая обычно приходит: серенькая вся, тихая, как мышка, и безумно уставшая.       Девочка остановилась у зеркала. Улыбнулась отражению, засмеялась, увидев, что другая Ходель также рада видеть настоящую!       Воробушек провела по стеклу пальцем. Гладко. Вновь рассмеялась, услышав непривычный скрип от зеркала.       Но и это занятие не заняло надолго.       Очень хотелось кушать. Но пока нет зрителя — нет плача.       Ходель взобралась на низкий стульчик, стараясь посмотреть, есть ли что на столе. Пусто. Одни крошки, которые и стали завтраком для девочки.       Неуклюжая, малышка шаталась на стуле, все время то садилась, то вставала, вертела головой и бурчала простенькие слова под нос.       Ее лицо по-смешному меняло эмоции: бровки выгибались, губки надувались в обиде, а глаза почти и не держали одно положение.       Облизав пальцы, (а вдруг она пропустила еще кусочек!), девочка отворила входную дверь.       Та поддалась слишком просто. Неужели мама не заперла?       Воробушек поморщилась.       Подземный город — место отвратительное. Грязное, с запахом тухлого мяса. Идешь по улицам и смотришь вниз. Думаешь, как бы не вступить в кучку опарышей, объедающих труп, или в отходы человеческой жизнедеятельности.       Леви ненавидел город, ненавидел грязных жителей, ненавидел грязь. А его дочь, невинное лицо, обожала каждый уголочек. И низкие домики желтенького цвета, с окнами маленькими, в которых не было стекла. И дорожку холодную, земляную. Девочка не знала, что такое трава или асфальт. Ее познания кончались на черствой земле.       Казалось, что большего ей и не было нужно: игрушек настоящих, фарфоровых, расписных, перины мягкой, ленты для волос красивой, — пока есть эта самая земля, красиво отдающая пыль в танец со сквозняком.       Ходель спустилась по лестнице, держась за перила. Мама так учила. Даже попросила прибить для воробушка дополнительную досочку. Не дай бог упадешь и разобьешь колени! А если пойдет заражение? Хрупкое тело не выдержит.        — Ма-а-а-ам! — крикнула малышка. Голос остался не услышанным, хотя в десяти метрах ходили люди. Самые разные. Пьяницы, шлюхи, разбойники и оборванцы. Но никого не интересовала Ходель. — Ма-ма, — повторила обиженно и тихо. — Ты где, мама? — высокий детский голос становился все более тихим.       Воробушек нахмурилась.       И нарушая запрет, отошла от дома. Может мама ушла на рынок? За едой? Давно не ела малышка супа. Теперь наконец вспомнит вкус овощей?       «Дорого, милая, нам покупать овощи. А гнилые уже не продают. Прости, воробушек, но сегодня только хлеб. Ты же любишь, птичка моя?». И девочка улыбалась: «Люблю».       Рынок в будний день казался очень пустым. Маленького ребенка никто не замечал, оставляя ее пустым местом. Она спокойно брела меж рядов с выпечкой не первой свежести, пуская на нее слюни. Неровный, явно бракованный, хлеб лежал на тканях серых. Иногда попадались булочки, посыпанные маком. Хотя «булочки» — одно название. Тесто везде было одинаковым, пусть представление его — разным.       Мамы нигде не видно.        — Ма-а-а! — голос влетел выше, Ходель упала на пол, после сильного толчка чьей-то массивной руки.       Ребенок мешал пройти. Не хочешь смерти — не пускай со двора.       Вот только за Ходель некому следить, нет человека, что запер бы дверь.       Разве что богини, да и те не суются под землю. Они покровители солнца и людей, а не пыльных потолков и их странных обитателей. Люди здесь разные. И многие из них в богов не верят. Раз даже церковь разобрали по кирпичикам, выстроив пристройки к домам: вера в безучастность Марии, Розы, Сины крепчает.       По щекам побежали жгучие слезы. Девочка завыла от обиды.       Пыльная земля уже не казалась такой родной, пачкая грубую ткань платья, словно старой золой. Хотелось чихать, в носу сразу же появилось жжение. Такое противное и неприятное, будто все внутри горит.        — Ма-а-ам! — слово было почти не расслышать.       Воробушек поднялась на ноги, проходя дальше, вовсе не замечая, как прохожие ругают ее тихо. За нарушение спокойствия? За чувства, которые нельзя сдержать? За глупость? Ей всего два.       Она шла, не видя дороги, ничего не слыша. Обстановка смазалась, покрывшись разводами от слез. Люди стали темными линиями, вместо дельных образов.       Девочка старательно вытирала слезы, размазывая грязь по лицу все больше, от того из, (право, фарфоровым не назовешь), цвета болезни личико превратилось в несколько загорелое.       Ходель брела долго, пока в кого-то не врезалась.       И столкновение это стало судьбоносным.       Мужчина опустил голову ниже. Ребенок. Одну макушку видно — темные волосы, собранные в хвостик высокий.       Леви отошел на шаг в сторону. Много ли детей здесь?       И вправду.        — Ходель? — спросил, не веря окончательно, отвлекся от прилавка с дешевым мылом.       Девочка опустила ручки, взглянув на человека.       Вправду Ходель.        — Ты что здесь делаешь… Вся чумазая, как и канавы, гадость, — Леви поднял ее, взяв на руки. — Где твоя мать? — но ребенок не унимался. Леви расплатился за мыло, и вздохнув, пошел домой. Это же его дочь. Хотя хотелось бы опровергнуть тот факт, что, кричащее на его руках, чудище — родственник.       Но она у ж е им была. Даже бесстыдно перепачканная, Ходель оставалась е г о дочерью.       Невольно вспоминался Кенни. Извечно жестокий в своем воспитании. Да разве можно этому кричащему созданию вручить в руки нож? О, нет. Мала, слаба, худа. Пошла в свою болезненную мать. Ничего от Леви не взяла, кроме темных волос.        — Ма-а-ама-а! — опять завыла воробушек, вспомнив о той, кого искала.       Но со временем, пригревшись на груди у Аккермана, малышка успокоилась. Мама редко носила на руках, оправдываясь слабостью. А сейчас, с высоты, открывалась совершенно иная картина. И показывала она мир чудесный, вправду взрослый.       Все еще красная, но спокойная, Ходель перестала досаждать Леви, и тот сменил раздражение на спокойствие. Аккерман не замечал людей подле, что смотрели на него с подозрением, так что настроение поднялось.        — Мама была дома?        — Нет, — ответила, шмыгув носом.       Мужчина задумался, прибавив шагу. Не дай бог!        — Тогда мы подождем ее у меня, — выдал тише.        — Она не знает! Не знает! — воскликнула девочка.        — Знает она все, — ответил, перебивая. Истерик ему не хватало!        — Мама придет? — спросила малышка.        — «Если не провалилась в канаву».       Последнее время в подземном городе стало слишком опасно. Особенно для девушек, которых стали находить буквально везде. Изнасилованных, избитых, а главное, мертвых. И участь эту постигнуть никто не хотел. Ходили на улицу с мужьями, будто щитами из плоти, но даже это не всегда помогало. Что говорить о ней. Юной, красивой, незамужней сироте с маленькой дочерью.       Ее найдут завтра. С вырванным клоком волос, стеклянными глазами — налитых красным. Босую и полуголую. Окоченевшая, будет лежать у одного из разрушенных домов, привлекая мух и червей. Трупы быстро разлагаются, пока жарко. А осень не владеет подземным городом.       Леви посмотрит на нее с грустью. Жалко. Молодая была. Пусть и несчастная.       Присядет рядом, не касаясь одеждой грязной земли, и скажет тихо:        — Я выполню твою просьбу. Присматривай за ней все равно, — после этих слов уйдет.       А Ходель останется в неведении. Ее жизнь с самого рождения — непроглядная чаща. И пусть многого двухлетний ребенок не понимает, он может мыслить, чувствовать, наблюдать.        — Что-то случилось? — девочка отвлеклась от игры, взглянув на отца.        — Нет, — он был мрачен. — ничего. Теперь ты будешь жить здесь.        — А мама? — спросила.        — Нет мамы, — прошел к столу отстранено.       А что он, Леви, скажет? Ушла? Выставлять ее, солнце, предателем? Никогда.       Слишком непорочна была душа убитой, чтобы перед собственным дитя очернять. Разве плоха была? Вовсе нет. Мила, красива, безумно добра к каждому. И оптимизм этот, ужасную наивность, передала и дочери своей.       Так что правду ребенок не осознает. Может дойдет само со временем.       Щеки в который раз намокли от слез. Как же? Была, а теперь нет. Что значит «нет»?       Девочка метнулась к Аккерману, обняв его, вцепившись в рубашку.       Мужчина резко поднял руки, не ожидая такого.       Теперь он отец. Теперь она его ответственность и головная боль.       И слезы ее тоже его… Его цветы на могиле.       Будто боясь, он аккуратно опустил руки. Одну на стул, а второй провел по черным девчачьим волосам. О, нет, это не волосы его некогда возлюбленной. Колкие и твердые они походили на отцовские.        — Воробей, да? — вдруг вспомнил он давний рассказ Фарлана. — Птицы не плачут, они летят.        — Я не умею, — завертела головой.        — Учись. Ради матери, ради себя.       Кажется, она его не поняла. Но взгляд казался осмысленным. Взрослые глаза, потерявшие блеск. Грязно-голубого цвета.       Серая птичка в земляной клетке.       В этот прохладный осенний день, пронизанный трупным холодом и запахом крови, маленькая девочка потеряла единственное в жизни солнце. Яркое, золотистыми локонами, будто лучами укрывающее себя и украшающее. Впрочем, малышка не первая и не последняя, что оказалась в тени. Совсем одна, пусть вокруг столько человек.       Кому нужен несмышленый ребенок? Его даже покупать не захотят. Так и умрет в одиночестве, вовсе ослабев.       Если только из тени не выйдет владыка нижнего города, протянув руку.