Ходель не носит юбки

      Ходель, будто отвыкшая от ходьбы, ступила на пол осторожно.       Дом у Леви не казался родным, не казался таким, словно в нем живут. Любая вещь на полочке лежала так, как ей было приказано. Ножичек, острым краем, был повернут к стене, едва касаясь ее. И не дай бог кто сдвинет! А те бумаги, шурша от сквозняка, аккуратно располагались на столе, придавленные утренним чаем Фарлана.       Хотя, на чай это вовсе не походило. Некий травяной напиток: кипяток с крошкой от листьев. Дешево и пресно на вкус. Леви такое не пил. Брезговал.       Малышка была здесь месяц назад, но сейчас стояла на пороге, как в первый раз. Пугливая и по-отвратительному грустная. Так могут лишь дети, что неестественно выгибают губы и надувают щеки. Взрослые лишаются столь неудачной способности, очерствевшие за долгие годы мучений и лишений. Попробуй, отбери у дитя куклу. Крик, раздирающий воздух, сравнишь лишь с воплем матери, потерявшей своего сына.       Ходель шагает вперед, когда Аккерман захлопывает за ней дверь. Девочка проходит к скамейке, обтянутой мягким покрывалом, хочет залезть, но слышит грубый тихий голос позади:        — Ты вся чумазая, как свинья, даже не смей, — Леви смотрит серьезно, а глаза его, холодное море, пронзают спину.       Ходель убирает ручки за спину быстро.        — Не я! — отрицает действие, отбегая к стене. Средь темных узоров деревянного шкафа она находит новое развлечение, водя пальцем по кружкам и черточкам на нем.        — Посадишь занозу, — будто так и будет, он не старается и руку девчачью убрать, предупреждает, выходя из комнаты.       Девочка остается одна. Пару секунд озирается, осматривая помещение повторно. Очень скучная, слишком взрослая комната.       Ходель бурчит себе стишок от скуки:        — Ливень… ливень льет везде. Рады птенчики в гнезде… Мама дома посидит… Никуда не улетит, — шмыгает носом. Мама. — «Хочу дождь. Мама придет в дождь», — думается ей.       Маленькая Аккерман опирает голову о стену, продолжая пересказывать стишок, попутно вырисовывая узоры на шкафу. Она водит ножкой по полу, стучит ей.       Выглядит ну очень обиженной! Словно не сама встала в этот угол, а Леви, в наказание, туда поставил.        — Эй, — зовет отец, держа в руках полотенце. — Ты идешь мыться.        — Еще не вечер, — девочка выглядывает из-за шкафа.        — Ребенок, идем, — он заходит обратно в комнату, раздраженный. Точно уже устал от отцовства.       Но в голове, конечно, иное. Он ведь не идиот, чтобы требовать от детей повиновения и понимания. Они сами то ничего дальше носа не видели, от чего слепо следовать за другими?       И все же девочка зашла.       Вторая комната не казалась более уютной. Бледная такая.       В середине был таз с, недавно нагретой, водой. Рядом, на тумбе, лежало мыло и графин с еще одной порцией воды.        — Есть платья дома? — спросил, помогая девочке расстегнуть пуговицу сзади.        — Нет, — ответила.       Ткань — это дорого. А шить одежду из мешков, что делали многие, вовсе не хотелось матери. Так что ходила Ходелин в одном и том же. Сначала платье достигало щиколотки, а потом уже коленей, а теперь, вовсе маленькое, было выше.        — Тогда попрошу у Изабель что-то, — отвечает сам для себя, поливая ей волосы.       Наконец чистая, девочка сидит на скамье, завернутая в полотенце. Уже счастливая, мотает ногами, смотря на дверь выжидающе. А вдруг мама придет?       Ее волосы выглядели намного красивее, пока были мокрыми. Наконец переставали быть жесткими и ломкими шипами, да и хвостик на макушке пропал.       Аккерман сидел напротив, за столом. Но как-то вовсе странно. Корпусом к ней, а головой к столу. Он рассматривал те самые бумаги, затем взгляд упал на чашку Фарлана. Мужчина шикнул, собираясь встать, но его опередили.       В комнату вошли сразу двое — девушка с яркими маленькими хвостиками и тот, кого так ждал Леви.       Изабель, как только увидела Ходель на скамейке, тут же подбежала к ней.        — Что там? — спросил Леви.       Фарлан качнул головой.       Леви вздохнул огорченно, а затем взглянул на Ходель. На девочку, которая потеряла мать, как и он когда-то. Воспоминания об ужасном детстве всплыли сами собой. Голод, буквально поедающий изнутри, волосы везде — на полу, в руках, во рту. Были длинными и выпадали сильно от нехватки витаминов. Его спас Кенни, бросив затем. А что будет с Ходель?        — Сестренка Изабель, — девочка растянула губы в улыбке.        — Знаешь, что мы тебе принесли? — хитро улыбнулась, выжидая похвалу. И достала из кармана плаща яблоко. Не сильно большое, для людей с поверхности — обычное. Часто подобные деревья увидишь просто на улице. Неровные и зеленые, они были кисловатыми, и никто их не рвал, кроме детей. Но значение фрукта совершенно меняется в тени подземного города.       Девочка смотрит на подарок долго, а потом, вновь грустная, просит:        — Маме скажите, что я тут, маме, — и продолжала. — Она же не знает, скажите маме, — слез нет, высохли.       Фарлан тяжело вздохнул, зная правду.        — Сказали! — тихо вымолвила Изабель, а затем резко повернула голову на Черча. — Сказали…

***

      Ночь владела подземным городом, сколько себя помнила. Сколько помнила брошенное место, освещаемое пустым солнцем — огнем. Он не гас никогда, но и то не помогало мраку уйти.       Малышка спала беспокойно уже пару часов. Много ворочалась, шурша одеялом, что-то бормотала. Изабель сильно распереживалась за нее, часто заглядывая в комнату.        — Заболеет вдруг? — спросила девушка в пятый раз прикрывая дверь спальни.        — С чего ей? — прервал Леви, вроде спокойно пьющий чай.       Фарлан разместился на скамье. Он устало облокотил руку о подлокотник, положив на нее голову.        — Мы расскажем Ходель?        — Ей всего два, — заныла Магнолия. — Она же… Она же совсем дитё! Так просила вернуть!        — Будь тише, проснется, — Леви кинул на нее не менее раздраженный и усталый взгляд, затем встав. Прошел к окну, посмотрел. Вновь отпил из кружки, которую держал странно — обхватил пальцами края.        — Будет лучше, если она отпустит мать сейчас и перестанет витать в облаках, — выдал жестокий, но слишком правдивый вердикт, Черч.        — Я скажу Ходель, если сам увижу тело, — Леви отвел взгляд в стену.       Он верил Фарлану, что донес информацию о смерти матери, просто что-то внутри, кажется, сердце, просило обратного. О, оно все еще старалось биться! Средь пыли и грязи, дурно пахнущей жизни, и темноты. Даже смешно.        — Хорошо, я отведу завтра утром, — Черч потер красные глаза, вставая.        — Завтра утром уборка, — как-то безучастно выдал Аккерман, точно и не случилось существенного.       А вправду, случилось ли? Умерла бы соседка — не заметил бы. Вот-вот вчера ходила, говорила, а теперь нет. А что ему, Леви, до незнакомки? Здесь же мать собственной дочери. И дочь та мелкая, несмышленая, всецело от него зависящая. Растить придется. Помрет? Да и ладно, меньше проблем… Хотелось ему успокаивать себя так, но эту девочку собирается вывезти из города, как Фарлана с Изабель.       Леви даже думал однажды перед сном, что будет там? Иза наверняка начнет везде бегать, бесконечно рассматривая небо, людей и постройки. А Фарлан молчаливо застынет, уронив рукоять УПМ, которая повиснет безвольно. Ходель? Маленьким детям все интересно, не стоит ждать реакции осмысленной. Не поймет она.        — Уборка? — Изабель замерла. — Оу…        — Да, — после тех слов Леви вышел из дома.

***

      Утро вправду наступило. Люди с опаской пошли по улицам, скрываясь в толпах прочих, чтобы не стать целью маньяка. Слышался редкий смех и частая ругань, много грубых голосов, женских почти не было.       Ходель потянулась в кровати, потерла глаза кулаками, увидев на потолке красно-зеленые круги, плывущие вдаль и пропадающие там.        — Ма-а-ам, — позвала девочка привычно, повернув голову в сторону.       Опрятная комната с кроватями у стен. Ни следа от настоящего дома.        — Мама? — повторила снова, вставая испуганно.       По полу тут же прокатились рукава зеленоватой рубашки Магнолии, теперь надетой на Ходель. Девчонка выглядела нелепо, очень смешно, но возраст прощал ей и этот огрех.       Ходель прошла в сторону, вытягивая голову вверх, чтобы заглянуть на стол в углу комнаты. А на нем стояла глиняная вазочка, правда, без цветов, и куколка голубого цвета. Та самая, из платочка.       Ходель и не помнила тот лоскуток. Память детская не надежная, легкая, как семена одуванчика. Подуешь раз — разлетится во все стороны.       И все же наивный воробушек решил достать чудную игрушку. Вновь забралась на кровать с трудом, с попытки пятой. А дерево у нее жесткое, неудобное, матрас внутри набит чем-то вовсе непригодным. Даже не солома, коей владели крестьяне «верхних городов». Похоже на обрезку ткани или шерсть собачью.       Аккуратно взяла себе куколку, повертела в руках с лицом недовольным и серьезным.        — Па-па, — сказала, а затем спрыгнула с кровати. По дому тут же разлетелся грохот.       Маленький слоненок! Весит немного, даже катастрофически, но слышно ее отовсюду.        — Па-а-а-ап! — продолжала звать, дергая за ручку двери, которая наконец оказалась закрытой.        — Проснулась? — голос Фарлана. Он же и открыл девочке.       А выглядел парень до коликов смешно для ребенка.        — Зачем косыночку на рот надел? — малышка рассмеялась, дернув его за штанину. — Дурачок!        — Я тебе спать даю, а ты дураком называешь? Ну-ну, поспишь еще раз до обеда у меня! — скорей для воспитательных мер, Фарлан скрестил руки на груди.       Ходель нахмурилась, но не медля показала игрушку.        — Отдай мне!        — Так она твоя, — хмыкнул он. — Иза дарила, когда тебе, неблагодарной, годик был.        — Ладно, — промолвила тихо, рассматривая игрушку непосильно долго для мужчины, поспешившего вернуться к привычному занятию.       И только через пару минут девочка заметила свободный проход, подняв голову на комнату.       Изабель отжимала тряпку, затем протирая ею пол. Леви занимался перемыванием сервиза и прочих мелких деталей, на Фарлане были полки.        — Па-па-па-па, — затараторила Ходель, как только завидела Аккермана. Тут же подбежала к нему, показав куклу. — Как зовут?        — Кого? — не отрываясь от дел, Аккерман взглянул на дочь.       Неопрятная и сонная. Было огромное желание отрезать волосы ее взъерошенные, сделав аккуратными, но куда локоны еще короче? Да и переодеть следовало, конечно. Правда, платье ее неаккуратно ужасно, да мало. Пора новое покупать. Есть ли деньги на платья? Перешить брюки младшего брата Фарлана — лучшее решение, к тому же не бьющее по кошельку.        — Куклу…        — А я знаю? Твоя, — Леви чувствовал себя уж очень глупо, говоря на подобные темы. Что ему, человеку, убивавшему и убивающему, про игры разговаривать? Уж больно лицемерно это, да.       Пусть даже отнять чью-то жизнь — прибавить пару минут к своей собственной.        — Тогда потом придумаю, — девочка сосредоточилась на игрушке, но из транса ее вывел отец.        — Или иди есть, или начинай уборку.        — Уборку? А что убирать? — спросила она громко.       Леви удивился. Правда думал, что помчится за стол, а она про работу.        — Помоги Изабель, — дал задание.       Ходель быстро положила Безымянку в карман рубашки, помчавшись к Магнолии.        — Я…Смотри, — девушка дала ребенку еще одну тряпку. — Вот так в ведро ее, — серая ткань потемнела, что удивило Ходель. — Затем отжимаешь, — капельки попадали обратно. — И трешь пол…        — Поняла! Поняла! — девочка захлопала по ладоням Магнолии, оставляя на них красные следы. «Мол, и без тебя знаю, как полы намывать!».       Иза руки одернула, что-то пискнув, но в ту же секунду глубоко вздохнула.       Спокойно, Изабель, ей два.       И это двухгодовалое чудище водило не влажной, а начисто пропитанной водой, тряпкой по дереву, размазывая малочисленную пыль.       Зато так старательно было лицо ее, долго девочка боролась с длинными рукавами и волосами, падающими на ее глаза.        — А с полами ничего не будет? — тихо спросила застывшая девушка.        — Они крашеные, что будет? — вопросом на вопрос ответил Фарлан, ухмыльнувшись по-доброму.        — Давайте, быстрее, — Леви встал, одновременно с тем поставил беленькую кружку ко всем другим.       За стекло, как украшение дома. Туда, куда можно заглянуть, но забрать побоишься. Видно — дорогое. Даже дышать рядом с этим местом тяжело, точно ответственность за сохранность на плечи падает.       Но Ходель на подобное все равно. Кружка — это кружка, а чашечки неудобные. Зачем они? Маленькие! Их и ладошками не обхватишь!       И сейчас, завтракая, что необычно для ребенка, некой похлебкой, Ходель старалась выпить хоть немного чая из чашки.       Напиток ей показался вкусным, а главное — ароматным. Очень интересно для дитя.        — Перелей в кружку! — дернула Фарлана, сидящего на скамье рядом.        — Да уже…        — Нет! В железную! — продолжала девочка, почти что хныкая.        — Железную? — отозвалась Изабель, поправляющая жилетку у зеркала. — Такую что ли? — скоро достала из шкафчика наверху посуду крупную, металлическую. У нее была огромная ручка. И вся она, кружка, какая-то неказистая была. Уж покрасивее нее утонченная чашечка, которую предложили малютке изначально.        — Да! — Ходель вытянула ручки вперед.       «Дай мне! Дай!»       Изабель и подала, изумленно глядя.       А девочка, очень сосредоточено, сложно перелила чай из одной емкости в другую. Ушло на это полминуты, но и так не удалось сдержать пару капель, упавших на стол.       Маленькая Аккерман обхватила боковинки кружки ладонями, отпив чая.       Бесконечно счастливая, точно иное ей и нужно не было, продолжила есть.       Взрослые, будто в цирке, следили за этим непонятливо.       Леви раздраженно закатил глаза:        — Маленькая варварка.       После этих слов вышел на улицу, Фарлан опомнился чуть позже, побежав за ним.        — Ты правда так разозлился? — начал он, догоняя Леви. — Она же ребенок.        — Нет. Вспомнил ее мать, — безучастно выдал Аккерман, хотя внутри горело. Горело, обжигая органы, и сердце, что не смело принять ровный ритм.       Она всегда стыдилась своего безманерия. И раз не умела брать посуду п р а в и л ь н о, вовсе нарушала любой закон, обхватывая фарфор двумя руками. Странная была. И странностью своей манила. А теперь вместо нее Ходель. Маленькая, худенькая, но волевая девчонка. Наверняка сразит не одно сердце в будущем, правда, вряд ли от того отец станет ближе к ней. Своей схожестью с матерью девочка отталкивает. Не сможет забраться в душу, выгрызть там ячейку для себя. Даже самую крохотную, размером с корзинку. Так и останется снаружи, вцепившись в черствую плоть когтями. Если не отвалится, чуждая.       А подземный город встречает молодого повелителя с распростертыми объятиями. Дурно пахнущими разлагающимися трупами, гнилыми яблоками и, наверное, смертью. Ибо та на каждом шагу. Холодный ее ветер переносит вести о скончавшемся. Сегодня шлюха от передоза, завтра — слабый от болезни. А сегодня ты сам.       Леви не смотрит на людей, расталкивая тех, кто мешает пройти. Сейчас не помешало бы УПМ, но лишнее внимание ни к чему.        — Мы пришли.        — Я буду скоро, — отвечает Фарлану, скрываясь средь невысоких построек и надстроек. Архитектура города вовсе непредсказуема.       И около одной из таких стен, совершенно грязных, из ломаного кирпича вперемешку с плиткой, лежит она.       Сначала видишь ноги. Испачканные пылью, исхудавшие, уже синие от холода и синяков. Колени разбиты. Бежала, спотыкалась. Кричала. Страшно. А дальше юбку изорванную. Надругались. Боль нескончаемая. Выше — голая. Холодно было умирать. Холодно и жалко. Дома ребенок. А тебя нет. По плечам волосы лежат. Изредка, от ветра, спадают вниз. Красивые были. Лицо в гримасе страшной: глаза стеклянные, раскрытые широко-широко, губы сухие и треснутые. Щеки впали. Печально.        — Я выполню свое обещание, — Леви, брезгуя касаться земли, садится рядом. — Но и ты смотри за ней, — после этих слов уходит. Теперь навсегда.        — Что-то случилось? — девочка отвлеклась от игры, взглянув на отца.        — Нет, — он был мрачен. — ничего. Теперь ты будешь жить здесь.        — А мама? — спросила.        — Нет мамы, — прошел к столу отстранено.       Год минул, а боль не уходит. Время, вовсе, поймите, не врач, чтобы вылечить. Горе лишь закрадывается далеко-далеко. Встает между легкими, удерживая, не давая раскрыться. Царапает сердце острым краем. Перевязывает кишки до боли сильной, что кричишь.       Кричишь во сне, от страха огромного. Кричишь при жизни по пустякам. «Заметь! Заметь, что мне плохо! Пожалей! Придурок! Пожалей!». А тебе в ответ взгляд. Холоднее темной ночи. Неужели за ним нет ни капли сожаления? Есть, конечно, он же не монстр. Но подготовлена не для подобных п у с т я к о в.       Вот и стоишь на улице, смотришь. На кровь «тех придурков», нечто задолжавших. На носки сапожек маленьких. Окрасились от брызг алых. Папа поругает. В следующий раз нужно отходить дальше.       Видишь людей кричащих. Злобных. Но потом «чик» ножичком — и все. Разбежались. Перед глазами как в тумане. Нет, не смутно зрение. Лишь в голове вопрос чей-то: «И ты, да, такая будешь?». Спрашиваешь бессознательно: «Какая?». «Умирающая или убивающая?».       Договорить не успеваешь. Магнолия подхватывает на руки, держит сильно, от того грубо.       Даже от несколько низкого полета дух захватывает. Ощущение человеку чуждое. Не для такого создан был раб божий.       Газ с шипением вырывается из баллонов, трос скрипит. Ощущение ненадежности для многих, но для птиц подземного города означает свободу. Ту самую, что хотят найти многие, но в итоге гонятся за ней нескончаемо. И только на предсмертном одре понимают. Свобода всегда стояла около, воплощаясь в цветах, солнце, небе и земле, а они бессовестно не замечали.       Вскоре девочку отпускают.       Ходель вздыхает прерывисто, держась за стену.        — И зачем ты выбежала за нами, дурная? — спрашивает отец, поправляя ремни, стягивающие тело.        — Я с вами хочу! С вами! Не дома сидеть! — Ходель мотнула головой в сторону, а затем, точно взрослая, скрестила руки на груди.        — Маленькая еще, — продолжает он, вставляя новые баллоны с газом. Техника УПМ завораживает.        — Но мне три-и-и-и, — тянет она, топая ножкой.        — Еще и испачкалась, — вздыхает Фарлан, стоящий по другую сторону от Аккермана.       Изабель в этот момент поправляет девчачьи волосы. Ничего с годами не меняется. Ломкие, черные, почти не растущие.       Ходель словно не замечает.        — Я не хочу быть бесполезной! — выкрикивает.       Леви замирает:        — С чего ты решила? — спрашивает на полном серьезе, будто перед ним взрослый. — Достаточно того, что ты моя дочь, — подходит ближе, разворачивает ее за плечо. — Идем домой. Теперь не выбегай.       Ходель вовсе не умеет обижаться. Юное дитя, познавшее чувство радости, такой наивной жизни, покрытой розовыми лепестками. На все она реагирует остро, сильно, от того и чувства не держаться долго. Вот и сейчас юная Аккерман улыбается широко, повиснув на руке Изабель.       Никто, кроме Магнолии, не позволяет Ходель быть собой. Быть ребенком.       Ни Леви, вовсе не знавший детства, чьим подарком на девятилетие стал острый нож. Ни Фарлан, переживший смерть маленького братишки.        — Из-иза-за, — по-странному извернула имя девушки Ходель.        — Да? — спросила она веселым голосом. Приятно было осознавать себя примером, сестрой.        — Подожди, я слышу музыку! — девчонка затормозила, потянув старшую куда-то вперед.       Там вправду играли. В руках парня была старая гитара без одной струны, другой бил по бочке, что заменяла барабан.       Мелодия выходила рваная, но шла от чистого сердца. Что-то народное, такое праздничное, вовсе не подземное. Куплет о любви двух, вовсе не совместимых, людей. Богатой героини, проживший шестнадцать лет в высокой башне, как в клетке, и вольном юноше-барде, что наткнулся на замок совершенно случайно.        — Пойдем уже, — откликнулся Леви, когда понял, что девушки отстали. Но те не слушали. Пришлось подойти.       «Розалия! Розалия!», — пели парни имя той принцессы. Так протяжно, с грустью. — «Тебя краше нет на свете!»        — Папа, что такое «краше»? — тихо спросила Ходель, дернув отца за брюки.        — Красивее, — ответил совершенно спокойно, привыкший к частым вопросам.       А барды продолжали: «Волосы — златые цепи! Глаза — солнце в зените! Розалия, Розалия! ...»       Ходель чуть ли не подскакивала от счастья. До того ей нравилась песня, но больше, конечно, люди, ее исполняющие. Такие живые, такие спокойные при своей жизни, находящие здесь, в земле, приятный маленький мир. Прямо как девочка.

***

      Но выступление окончилось также незаметно, как и день. Густая ночь накрыла город, смирно принявший ее в свои объятия. Взрослые еще долго сидели «на кухне», обсуждая полицию и то, что та зачастила приходить в город для поимки. Поимки кого — не помнит девочка. Уснула быстро, прогоняя в голове правила, которые Леви ей объяснял сегодня вечером.       Со взрослыми не говорить, на глаза им не попадаться, двери не открывать, в окна не выглядывать, не ходить за незнакомцами, даже если те говорят, что где-то там ее ждет отец.       Самые простые, принятые даже детьми поверхности. Пока ты малыш, а общество столь скупо и необразованно, становишься куклой в их руках. Безымянной, дешевой, до жути простой, что бесит.       Да разве можно сравнить маленького человека с не говорящим предметом?       Ходель сжала тонкое одеяло в ручке, будто боясь.

Ты выбрала быть убивающей?

. . . я н е б у д у у м и р а ю щ е й

      Встала, наверное, поздно. Ибо часов нет, но и отца тоже. Дом пуст, стены вмиг возвысились высоко-высоко, стали гигантскими деревьями из баек старух. Говорили, нет, сплетничали, но так уверенно, будто видели, что деревья те так широки, не обхватишь руками, но и макушку увидеть не сможешь.        — «Вот бы забраться на него», — подумалось юной Аккерман, после чего она резко встала. Теперь с кровати не спрыгнешь. Выросла. — «Тогда бы я поговорила с мамочкой на небе», — вздохнула глубоко, засучила рукава.       Не о мертвых живым думать.       И пусть дом теперь пугал, а не выглядел смирным (когда вообще это здание таковым оставалось?), Ходель прошмыгнула мимо окошка быстро, выбежав на кухню. Под полотенцем лежал хлеб с яблоком.       Теперь Аккерман жила у тех, кто мог позволить фрукты. И тем пользовалась сполна, никогда не отказываясь от лишнего кусочка. Жадность? Возможно.       Поела быстро, точно спешила куда-то, кажется, вовсе не жуя, проглатывая разом.       Откашлялась, будто то помогло бы горлу поцарапанному, осмотрелась.        — Безымянка, что делать будем? — спросила у куклы в кармашке.       «Папа не давал заданий»        — Да. Но запретил выходить, — девочка поникла.       «Играем в чаепитие?»        — Я буду принцессой, а ты принцем из страны сказочной! — подскочила с лавки, пробежав к углу громко.       Там, в ранее пустом и аккуратном, теперь стоял ящичек деревянный, изображающий стол. А на нем посуда старая, со сколами.       Ходель посадила куколку, оперев о стену, поставила к ней чашечку едва желтую. Сама разместилась напротив, схватила чайничек без крышечки.        — Я вас, принц, — замерла, придумывая имя. — Адам, ждала слишком долго, а вы, принц, опоздали на пять минут!       «Розалия, у вас часы спешат!»        — Как спешат? — прищурилась сильно, что взгляд помутился. — Не перекидывайте ответственность на часы! — задрала подбородок. — Я принцесса, время следует за мной!       Невидимый чай разлился на, подобную ему, прозрачную скатерть. Ходель наигранно ахнула.       «Да какая вы принцесса с такими манерами? И платья нет! Волосы ужасные, где золотые пряди, принцесса?!»       Розовый бархат оказался гнилым, протертым, а сладкое послевкусие теплого чая сменилось горечью. (Это поддельное чувство оскорбления, бесфамильная девчонка).       Ходель притихла. Кажется, слова, шедшие от нее самой, были сказаны от другого. Она шмыгнула носом, схватив Безымянку, кинула в стену. Кукла ударилась о кирпич, упав за лавку, шурша.        — ДУРА!       Дыхание стало тяжелее, точно в легких оказалась гиря. Девочка стояла, смотря в пол. Ей не нравилось это чувство: сжимаешь кулаки, сердце жжет, а к глазам приливают слезы. Жалкий гнев.       Делая тяжелые шаги, наконец приблизилась к кукле, подняла.        — Я не хотела делать больно, — прижала к себе, точно сокровище, затем положив в карман. — За чаепитием идет мытье посуды, — повернула голову на столик…

***

      Смертники в зеленых плащах. Лица их темны, сияют солнцем на спинах крылья. Белыми нитками шиты движения — быстрые и жесткие, отточенные рекой времени. Лучшие из лучших.       Глаза одного горят голубым огнем, переливаются от факелов города, отражают в себе страх. Кто он? Человек сильный, сравнимый с необъятным небом, что закрыли тусклые тучи.       И по его же приказу лицо в грязи. Мутная вода стекает по щекам, задыхаешься от того, что кинули обратно. Снова в пыль, а выбирался из нее так долго. Опустили в самый низ напомнив, кто ты, напомнив что ты. Облезлая крыса земляного города.       Смотришь вниз, перед глазами трясется изображение. Хочется послать эти крылья, отодвинуть от себя. И наконец умыться, сбросив сожаления вместе с кожей.        — Мы присоединимся к тебе, Эрвин Смит, — выходит грубо, до того неуважительно, что любой другой принял бы за сарказм.       Но не Эрвин, олицетворение святого. Как нимб, подсвечиваются златые волосы. Бесит.       Наконец разрешают встать. Защелкиваются наручники, сжимая запястья несильно, больно худые.       Изабель стоит неряшливая и туманная. Задумалась. Фарлан не смотрит в глаза, будто стыдясь, хотя прекрасно знает про план Лобова.       Все было решено так давно, но сомнения терзают. Верный выбор делает, рассказывая сейчас? Про нее? Ребенка? Не проживет же одна в этой канаве, если умрут. Да и одной опасно. С людьми еще более.        — Но у меня есть условие, — глядит на Эрвина грозно, со всем гневом.       Смит поворачивается, ожидая всего, но не следующих слов.        — Мы возьмем с собой дочь.        — Дочь? — переспрашивает Эрвин. Леви не спешит вторить, так что продолжает. — Чья дочь?        — Моя, — отвечает быстро.        — Она еще маленькая! — влезает Изабель. — Как ей без нас? — почти подпрыгивает, так что девушке, что держала ее, приходится делать это сильнее.       Эрвин скептически оглядывает троицу. Дочь — до чего смешно. Пошлет бойцов, а там облава? Усмехается сам себе, подавая Захариусу знак рукой.       Майк кивает.        — Веди, — просит Изабель холодно. А она хмурится, точно обиженная, освобождается из хватки разведчицы и быстрым шагом направляется по улице недовольно. Ох! Против она была брать с собой Ходель! Но раз братец Леви сказал, так тому и быть. Видит дом, так аккуратно встроенный в огромную каменную стену. Самая окраина города.        — Что ждешь? — язвит она, не поднимая глаз на Захариуса. — Открывай! — а сама показывает руки связанные, в одной из которых уже виднеется небольшой железный ключ.       Майк так и делает, но оружие держит наготове. Иза фыркает.        — Спит что ли, — вздыхает, не обнаружив дитя в комнате.

***

      Притаилась тихо-тихо, не дышит даже. Вспушив перышки серые, мерзнет на полу, смотря, как чужие сапоги разгуливают по полу чистому, оставляя грязные следы. Читает про себя «молитву». Помогипомогипомогипомоги.       Кусает пальчик нервно. У сестренки руки связаны. Проиграла? Совсем-совсем?       Жмурится сильно, до овалов оранжевых, переходящих в черный. А стоит открыть глаза — встречается лицом с чужаком. Минуту смотрит (?), не двигается. Он дышит тяжело, а на лицо падает челка светлая.       Девочка кричит, подскакивает, ударяясь о лавку с грохотом, выбирается и падает вновь. Тут уж подхватывают на руки.        — Ну что ты? — восклицает Иза. — Ударилась?       А глаза у девочки бешеные-бешеные, боится. Боли боится, что растекается по голове, будто теплая вода. Боится, что и ее кровь прольется, как тех, до нее.       Мужчина наконец говорит:        — Я не страшный, чтобы бежать, — берет на руки по-нормальному. — Как тебя зовут?       А Ходель глядит на Изу. Можно сказать?        — Х-ходель, — отвечает.        — Мое имя Майк, идем, — выходят из дома, спеша. Изабель за ними.       До разведчиков недалеко, но больно страшно. Как только видит отца — кричит громко, разрываясь точно, спрыгивает с рук мужчины, бежит быстро к нему. Все «Папа!», да «Папа!». А он, дурак, не реагирует. Некогда.       Глаза Эрвина так и округляются. Не врал? Вправду дочь?       А Майк подтверждает кивком. Точно дочь.       Смотрит на отца с испугом. Руки связаны, лицо грязное. Обходит кругом.        — Зачем? — спрашивает в пустоту. — Дай отвяжу! — тянется к кистям, а Аккерман отходит.        — Уймись.       Девочка останавливается. Люди вновь начинают движение вперед. Ходель подхватывает на руки незнакомая женщина. А девочка все смотрит назад — на город. Любимый вечностью. Куда их? И ведь не скажут — хоть реви!       Недосказанность ужасала всегда. Убили? Не тебе знать. Но кровь была? Кровь, не трогай, испачкаешь рубашку. А за что? Ей не поведают. Делает выводы самостоятельно, заходя в черный лес. В нем уже давно живет Аккерман.       Будешь мешаться — убьют. Вот и сидит на руках смирно. Станешь бесполезным — сгниешь от одиночества, как многие люди, отдавшие жизнь алкоголю... Стоят у стен, смотрят на прохожих. Руку тянут «помоги, помоги». Отец против, ладонь девочки сжимает сильнее, чтобы даже не смотрела. Но виноваты ли в своей судьбе доходяги? Право, богини всех любят и не наказали бы т а к.

***

      Небо оказалось ярче, чем Ходель думала. Отливает цветом не морским, а ярким таким, голубым, которого не видела девочка раньше. Облака плывут так медленно, будто стоят на месте одном, приклеенные к синему потолку. Чувства переполняют воробушка. Радостные теперь, огромные.       Сажают в карету, по правому плечу от Леви, девочка оказывается прямо напротив Смита, который изъявил желание ехать с заключенными.        — Что это? — показывает рукой на Эрвина. Он, не поняв, смотрит на девочку. — Крылья?       Взгляд Леви выражает изнеможённость. Пусть достает его, раз так хочет. Пока она в поле зрения — все хорошо.        — Эмблема разведывательного корпуса, — отвечает спокойно.        — А что такое разведывательный корпус?       Эрвин хотел бы игнорировать ребенка, но раз его так ошибочно посадили рядом с родными, даже серьезного разговора не начать с Леви. Только и остается — слушать глупые детские вопросы, на которые Смит вроде не против ответить, но не в таких ситуациях.        — Войска стен, сражающиеся с титанами.        — Не видела титанов, — вертит головой. — Они страшные? Бабки говорили - высокие, с два этажа, а я им не верю. Врут они, дуры, как вырастут, если еды мало? Я вот, видите, маленькая, и волосы, видите? — показывает прическу со все сторон, случайно выглянув в окно. А там — люди.       Иные. Красивые, счастливые. Не ходят, качаясь, а очень…как же то слово? Дисциплинированно. Так и описала бы я жителей стены Сина.       Платья у женщин дорогие, в парче и рюшах, много фиолетового. Девочка вздыхает с завистью. У нее такого никогда не будет.