Ходель не носит юбки

      Россия.       Что для вас означает это слово?       Вечные налоги, ограничения, тюрьмы и насилие?       А может вы любите природу, многонациональность и менталитет?       Те красивые дома в Питере? Конечно не многоэтажки, пожирающие город. Или стихи поэтов? Умолчим о их интересной биографии.       Все для вас, мои дорогие, все для людей.       И высокие березки, и низкие покосившиеся домики в пригороде.       Оффники за гаражами, дешевое пиво, безлимитный интернет.       Ходель вот не думала, любит ли она Россию.       Родилась то далеко не здесь, а в солнечном, теплом Египте. Как вообще вышло, что отец смел забрать дочку в такое снежное темное место, как Россия?       Родная и холодная. Как пощечина от собственной матери.       Любишь, ешь и давишься, но продолжаешь.       Как умерла Лея, милая, но такая болезненная девушка, так и узнал Леви, что оказывается имеет дочь.       Раньше — благодать — пошлешь открытку, деньги, и живешь себе спокойно, смотришь на серые панельки за окнами.       Затем выходишь на улицу, берешь лопату и сгребаешь снег в сторону. Поджигаешь сигарету. А ведь раньше не курил. Смотришь на облезлые стены дома и обещаешь себе заработать на ремонт к лету.       Надо в аэропорт ехать. Дочка прилетела небось. Дочка. Неужто правда живая? Не с фотографии?       Вызываешь такси. Во-первых автобусы так далеко не идут, а во-вторых брезгуешь. Темное месиво из снега и грязи на полу вызывает только рвоту. А эти дурацкие украшения, к новому году, да, снежинки, да облезлая мишура на окнах — смех.       Ну, правда, этот тесный зеленый автобус даже портрет президента не исправит.       Лучше уж пешком.       Или на метро. Но метро в городе нет.       Поездку проводишь за чтением газеты «Вести». Местная и скучная. В городе ничего не происходит. Пара новостей про убийства на окраине, советы садоводам на пятой странице, раздел с поздравлениями и интервью с актерами из старенького театра.       А в конце — расписание телевизионных программ. На них Леви непроизвольно останавливается. Дети же мультики смотрят? А у него вообще подключены каналы с таким? Купить диски?       В его детстве такого не было. Ну, почему? Были проекторы. Ставишь пленку, вертишь ее, читаешь текст внизу или в книжке. Но ему такое не нужно было. Наизусть знал. А потом попал в детский дом.       Кажется, именно из-за далекого чувства одиночества Аккерман и решил взять девочку себе. Его же отговаривали. Мол, глупый, трудный ребенок.       Но это же его ребенок, да? По бумагам — его. Ответственность.       Аэропорт старенький и некрасивый. Вот-вот развалится. Плитка на полу уже крошится.       Проверяет время на часах — да, должна прибыть сейчас.       Смотрит в большое окно справа. Пара самолетов стоят в ряд. Чувство тревоги в груди.       Чувство того, что не успеет. А куда — не понятно.       Вдалеке появляется совсем крохотная худая девочка. Ломкие волосы лежат на плечах растрепано. Около стоит огромный чемодан, вроде, с нее ростом.       Малышка держит в руках голубенькую куколку. С испугом оглядывается по сторонам, но не плачет.       Леви подходит к ней. Сначала обращается к сопровождающей ее бортпроводнице, сухо благодарит, берет дочку за руку и выходит из здания.       Ходель оборачивается на закрытые двери, думая о том, что закрылась ее счастливая жизнь. Нет мамы, нет солнечного города, и друзья остались далеко-далеко.        — Как долетела? — спросил он, сняв с себя черную куртку и повесив на плечи девочки, которая одета по весеннему, никак не подходяще.       Воробушек заметила, что руки у Леви сухие и в мозолях; работает много и тяжело. Но не холодные они, а теплые, как у самого настоящего человека.       Ходелин видела отца только на старых фотографиях, еще молодым и не таким хмурым.       Или он стал хмурым из-за появления Ходель?        — Хорошо! — ответила с едва слышимым акцентом. — Я покушала печенье.        — Вправду? — спросил, словно ему было интересно, на самом же деле высматривал такси среди огромной полосы разноцветных автомобилей.       Именно здесь, около аэропорта, толпились иномарки, так сильно выделяющиеся на фоне отечественных худеньких и низеньких машин, принадлежащих таксистам.        — Да-да, квадратные. С кружками…такими, этими, которыми, ну, вот такими и, знаешь…       Она все продолжала говорить, даже когда ее посадили в машину. Одновременно с тем рассматривала узенький, для взрослого, салон. Клетчатые сидения. Проведешь рукой — заколет. Странное чувство. А на водительском располагались какие-то странные деревяшки, сплетенные в одно большое полотно. На самом то деле массажные, но ребенок не знал.       Возле зеркала заднего вида моталась зелененькая елочка. Резиночки растягивалась, и игрушка зацеплялась за другие китайские брелки: овцу, куклу и кулон со знаком Овна. Подле была черно-оранжевая георгиевская лента, подвязанная на два узла. Длинной была, развевалась больше всего тут.       Ремней не было, потому Леви, как и любой взрослый, придерживал девочку на поворотах за плечо, лишь бы та не упала.       А Ходель рассматривала пейзаж за окном: покосившиеся деревянные домики, облезлых худых собак в будках, страшненьких лебедей из шин, которыми хотели скрасить существование, а вышло только хуже. И все это навевало чувство…тоски.       Тоски, коей славится Россия, коей она дышит, замещая кислород ненадежными обещаниями и жуткими последствиями голодных девяностых.       Но сейчас же не девяностые? И президент у власти хороший — бежим в светлое будущее.       А пока бежим, режем шины на лебедей и лягушек.       Проехали торговый центр. Он облезший и обветшалый, кажущийся грязным, хотя на самом деле еще не плох. Около толпится много людей в разноцветных куртках с глупыми английскими надписями. Ходель с них посмеялась, но внимания на себя этим не обратила.       Леви глянул на нее искоса, как на ненормальную, но быстро увел взгляд обратно к замерзшему окну, к которому будто прилипли мотни резных снежинок. Подумал, что надо бы купить девочке зимней одежды — только январь, до конца зимы далеко, да и в марте наверняка еще выпадет не мало снега.       Тогда, наверное, стоит зайти в детский магазин, но Ходель наверняка устала, да и время обеденное. А завтра уже на работу. Как быть?        — «Если отдать ее на попечение тетки — она скорее в сугроб свалится, чем дойдет до магазина. И это я не о Ходель, а Ханджи», — вздохнул.       Зое всегда, сколько ее помнит, была до ужаса ненадежной женщиной. И не потому, что пила или имела гнусный характер, а из-за забывчивости и неуклюжести. Именно эта женщина познакомила свою далекую родственницу Лею с Леви. И знакомство, по глупой случайности, оказалось судьбоносным.       И все-таки, Ханджи оставалась хорошей подругой и умным человеком. Преподавала химию в школе, а потом, после частых сокращений, взяла на себя физику и…литературу. Однажды Леви посмотрел на сочинения ее учеников и ужаснулся с избытка мата, над которым Зое только смеялась.        — Папа, — девочка дернула Леви за рукав свитера. — Смотри! Машут!        — Ты о чем? — он глянул в окно, тяжело вздохнул. — Можете притормозить? — обратился к таксисту. Машина сбросила скорость, снег под колесами стал скрипеть сильнее. — Ну, и что тебе надо? — с жужжанием приоткрылось окно.        — Леви-Леви! Как так! — без стыда женщина помахала водителю, чтобы тот остановился, и запрыгнула на переднее сидение.       Автомобиль вновь набрал скорость.        — Закрой рот, хвостатая, что ты тут забыла? — огрызнулся он.       Ходелин вытянулась немного вперед, желая разглядеть незнакомку. Голос у нее был грубым и с акцентом. Часто женщина говорила невпопад, будто русский никогда не знала, даже путала окончания. Ее неряшливый хвост перебрасывался то на одно плечо, то на другое.       На ее больших руках были яркие красные варюшки, которые она, не отряхнув от комков нега, сунула в карман пухлой свистящей куртки.        — Ой, какая ты хороший! — обратилась она к Ходель, проигнорировав Леви. — Нравится снег? Много выпал, прямо много!        — Да! — ответила резво.       Леви осталось только смириться.        — А я, глянь, глянь, подарок купит! — женщина переложила огромный целлофановый пакет, который до того держала на коленях, на заднее сидение.       У Ходель глаза от шока раскрылись. Она еле удержала его на ногах, обхватив руками со всех сторон.       Леви повертел головой, но против не был:        — Что надо сказать? — заученная фраза любого родителя.        — Спасибо! — тут же отозвалась Ходель.       Дальнейший диалог был в основном между взрослыми. Про деньги, про санкции, про дурных рабочих, которые никак не могли почистить центральную дорогу. А еще про страшную елку на площади, которую в новогоднюю ночь закидали петардами школьники.       Ходель в этот момент немного стыдливо разглядывала содержимое пакета, будто ее могли за то наругать. На самом дне, будто то — сокровище, была маленькая розовая коробка. И не просто розовая, а прямо-таки «вырвиглазная», ибо по другому ее не опишешь. В ней лежал пупс, явно в одежке мальчишеской, с короткими но пышными русыми волосами и смешной, даже страшненькой, улыбкой. Но на коробке было написано «Мария», потому какого бы пола игрушка не оказалась, Ходель не даст ей другого имени.       До дома осталось совсем не много: один резкий поворот и пять одинаковых зеленых домов с покосившимся забором.       Девочка вышла из машины, поправила несоразмерно большую куртку на плечах и неловко пошла за отцом. Ханджи, на этот раз, за ними не поплелась.        — Иди, иди, — подтолкнул девочку Леви. — Мороз на улице, — надел капюшон на голову, хотя до дома оставалось пара метров.       Ходель неловко поднялась по высоким ступеням, вошла в дом, оглядела прихожку. Темная и идеальная. Обувь стоит на шкафчике в ряд — вся начищенная и ровненькая.       Ходель расстегнула куртку и наконец смогла сесть, чтобы разлепить липучки на ботиночках. Поставила их рядом с другой обувью, постаравшись сделать то аккуратненько.       Отдала отцу куртку и неловко прошла дальше в дом. За прихожей следовал длинный просторный коридор. На полу лежал половик, под ним не было видно пола. Ковер с узорами и загадочными символами коричневого цвета.       Справа был вход в кухню, чуть дальше — комната с закрытой дверью. Затем коридор заворачивал направо и утыкался в арку — девочка обнаружила просторный зал с крошечным старым телевизором и диваном у стены. Отошла на два шага назад. По правую руку была еще одна, но уже полуоткрытая, комната. Вот и спальная отца: с книгами, узкой кроватью, креслом, возле которого стояла длинная лампа, и письменным столом.        — Идем руки мыть, — позади показался Аккерман.        — Идем, — кивнула девочка и поспешила за отцом.       Дом у отца был совсем иной, нежели мамин. Полностью и кардинально. Не было высоких потолков Египетской квартиры, светлых тонов, которые так обожала Лея, и весь он, город отца, казался тусклее остального мира.       Но из крана лилась теплая вода — то успокаивало.       По телевизору шел белый шум. Леви сказал, что нужно настроить, и вообще, он собирался посмотреть в магазине кассеты с мультфильмами, чтобы девочка могла оставаться дома одна и не скучать.       Сначала Ходелин думала, что папа холодный, но разговорчивый человек, а оказалось, что его долгие монологи были признаком волнения. Он же никогда не воспитывал детей, даже на руках их не держал, а теперь встретился лицом к лицу с родной дочкой.       Аккерман сказал, что идет ставить чайник, и отдал девочке пакет с подарками от Зое.       Ходель кивнула и потянула его к себе, вытащив куклу мигом. Рассмотрела ее со всех сторон повторно, приметила красивые глазки и отсутствие волос возле ушей, потом достала варежки, после них цветастые карандаши и альбом с кошечкой. Заулыбалась.       На дне лежали конфетки с цветастыми этикетками. Ходель высыпала их на пол и начала читать по одной: «Рачки», «Аленка», жвачки «Турбо» с черно-белыми флажками в клетку. На дне лежал фиолетовый «Альпен гольд» с горами на фоне.       Ходель не видела раньше таких сладостей. Взяла жвачку и раскрыла. Внутри оказался вкладыш. Сласть тут же забылась. Внутри была нарисована красная, округлая, обтекаемая машина.        — Па-а-ап! — позвала она, а затем немедленно побежала к нему. — Смотри! Тут мне попалась машинка!        Леви не ответил, но отвлекся от готовки. Мельком взглянул на вкладыш, затем поднял деревянную лопатку с гвоздя на стене и вычертил два круга на сковородке, мешая картофель. Масло зашипело, запищало:        — Отойди, обожжешься, — сказал, накрыв сковородку крышкой.       Пару раз хлопнул в ладоши, словно хотел отряхнуть от невидимой муки, и отошел к умывальнику.       Ходель надула щеки, а губки сложила бантиком. Вышла из кухни со вздохом.        — «Кажется, у меня была куча таких фантиков», — подумал он, наклоняясь к низкому шкафчику. — «Интересно, живые или после паводка растворились? И почему я хранил этот хлам?», — достал ровную чашку с цветами, оплетающими фарфор. Он заняла почетное место на столе возле другой чашечки побольше.       Теперь почти все в доме увеличилось на два: два полотенца, две пары обуви на тумбе, две расчески на зеркале, две чашки на столе…

*****

       — Я буду выключать, — немного грубо пригрозил.       Ходель встрепенулась и оторвалась от мультика по «Джетиксу».        — Телевизор плохо на тебя влияет. Ешь давай.        — Ем, ем, — сказала девочка, откусив хлеб. — Сам как будто не смотришь…        — Это глупый мультик.        — Нет, не глупый! — возразила. — Интересный. А что не глупый? «Ну, погоди»? Старик ты, вот и все, — улыбнулась игриво, наклонив голову в сторону.        — Не глупо будет включить «Барби», да?        — Нет! Только не ее! Нет-нет-нет! — затараторила Ходель, чем заставила Леви усмехнуться.        — Тогда ешь. Еще в сад идти.        — А...а...       Воробушек желала придумать глупое оправдание вроде «живот болит», но упустила мысль, засмотревшись на шифанер с хрусталем внутри. И зачем его хранят? Не достают же, будто реликвия. Мама так не делала, у нее вся посуда в действии оказывалась. К тому же, возле этого хрусталя, трофеем стояла рамочка со старой, еще из Египта, фотографией Ходель.        — Стих помнишь? — отозвался Леви через пару минут.        — Помню-помню. Как бы не помнить? Мария Федоровна за «не помнишь» знаешь, что делает???       Вдруг девочка притихла и отпила еще глоточек чая:        — Пап, мне точно нужно идти?        — Это утренник, а не война. Успокойся.       Ходель спрыгнула со стула и на носочках прошла к раковине, оставив чашку около. Вспомнила, что нужно помыть и открыла воду.       Холод заставил маленькие ручки покраснеть, девочка отвлеклась от скверных мыслей:        — «Глупость. И без меня обойдутся… Они там все такие нарядные будут, с платьями на кринолине, а я в сарафанчике… У них блестки и фатин, а еще плечики, цветочки тканевые… Корсет позади… И лак с блестками! Лак с блестками!»        — Не лей воду зазря.        — Извини, — выключила и оставила чашку.       Побежала в комнату, где на шкафу, чтобы не смялось, на вешалке, висел розовый сарафан. С лентой на поясе и маленьким бантом около. Совсем не празднично, да и ходила в нем уже. Пусть не в России.       С грустью натянула на ноги колготки, затем залезла в платье, долго воевала с отцом на счет того, чтобы надеть кофточку, но Леви настоял на свитере, ведь на улице все еще холодно.        — «Весна! Должно быть тепло! А у них холодно», — продолжала гневаться, расчесывая ломкие волосы. — «А у Тальмы кудряшки будут! Она так сказала! А у меня не будут!», — нахмурилась.        — Морщины появятся, — сказал Аккерман, входя в комнату. — Дай, непутевая, а то все волосы повыдергаешь, — забрал гребень, начал расчесывать ее сам.       А на улице весна: по раздробленным дорогам, у бордюра, бегут крошечные ручейки, перетекают один из другого и останавливаются в самой большой луже около синего дома, трава поднимает кончики к яркому солнцу, а краски столь яркие, будто на них наложили фильтр.       Тот самый «детский» фильтр, с которым вспоминается все лет до восьми.       Ходель перепрыгивает воду, старается идти по серым камушкам. И ей удается избежать брызг.       Детский сад на следующей улице: бежевый, с радужным забором-клеткой и странными подобиями площадок на территориях группы. Там же веранды с лавками, и все это мокрое от ночного дождя.       Обычно Леви отпускает Ходель здесь, возле калитки, но сегодня идет до группы. Боится, ведь девочка далеко не глупая, и просто сбежит. И где ее искать? Да и работа не ждет — некогда возится.       Внутри здания детские голоса, настоящий птичий базар. Воспитанники галдят, а их родители тихо разговаривают, иногда прорываясь сквозь гомон с криком: «Саша! Подойди!» или «Отдай! Отдай ей куклу!».       Ходель заворачивает влево, останавливается у двери с изображением солнышка.       Трудно тянет за ручку и заходит.       Аккерман, задумавшись, за ней.        — Ходе-е-ель! — из за детей, лавируя между ними, выбегает высокая девочка в костюме лисички. Целует подружку в щечку, оставляя на ней едва различимый блестящий след помады. — А я ждала тебя, так и знай, — улыбается хитро. — Гляди, какой хвостик пушистый, да кудряшки, гляди!        — Красивые, — отвечает сложно, не привыкшая к таким выпадам.        — Так это ты Ходель? — подле Тальмы появляется ее мама.       Высокая, с Ханджи ростом и…рыжая! Кудрявая и рыжая, но точно не лиса, а кошечка! С мягкими шагами, круглыми глазами и яркими губами. — Меня зовут Роза, — она проводит по девчачьим волосам рукой, краем глаза замечает мужчину подле себя. — Ты на утреннике или забыла?        — Как бы забыла? — хмурится Ходель.        — Тогда давай я заплету тебе «рожки», а то так совсем не празднично, — кидает, теперь заметный, взор на Леви.       Аккерман его ловит и застывает в непонимании, неком раздражении.        — Спасибо, — Ходель садится на лавку.       Роза перебирает ее волосы руками, собирая их в две ровные косы. Одновременно с тем заговаривает с Леви:        — Сложно быть отцом, да?        — К чему ты?        — Да так, я же не отец, чтобы знать, — хихикает.       Хочется уйти, но стоишь. Теперь Леви понимал, что за странность была у Тальмы, и почему дочка первое время ее сторонилась.       Мать у нее такая же странная.        — Ты в следующий раз ей банты купи, — говорит, а на него не смотрит.        — Что?        — Банты, глупый, — оборачивает девчачьи волосы и закрепляет их резиночкой. — Белые, например: чистые и невинные. Или красные, знаешь, подобно крови. А можно желтые, Ходель подойдет желтый. Солнечно.       Леви поднимает брови выше. Оглядывается.       Другие родители будто и не слышат их разговора.        — Не удивляйся ты так. Или я мир открыла? Ты похож на военного.        — Я не солдат.        — Конечно, иначе бы ты был не тут.        — «А где, блять», — не озвучивает.       Но Роза словно читает мысли:        — Далеко отсюда с письмом дочки в руках.