Ходель не носит юбки

      С какой-то стороны Леви оказался прав.       У кадетов, незаконченных взрослых, (с наивным нравом, жестокими словами, глупыми амбициями), имелись дурные взгляды на эту жизнь: будто они особенные, раз учатся тут, за Синой, и обязательно станут лучшими, попадут в десятку.       О, Боже, таких особенных здесь целые отряды.        Не горячитесь и стойте спокойно.       Ходель воспринимала это правило серьезно, выдерживая, палящее в спину, солнце.       Она не смотрела вперед уверенно, как иные, не поворачивала головой неловко, в поиске знакомых или тех, кого могла увидеть при регистрации (которая была для нее отдельной, особенной, без отбора). Девочка глядела только на себя: не думала, что однажды наденет эти длинные, как оказалось, теплые сапоги, а еще — укороченный пиджак.       За спиной теперь перекрещенные кинжалы, а представлялось иное... бело-голубые крылья свободы. Разведкорпус.       Ребенком Ходель не надевала формы, считая себя слишком милой для войны. Нельзя было променять рюши и оборки на рубашку даже для смеха. Поэтому не знала, насколько одежда неудобная.       А может просто человек для нее не подходящий?       В кадеты же наверняка идут отчаянные ребята, мечтающие изменить мир. Ходель не такая. Ей не нужен мир, достаточно самой себя.       Не умереть бы раньше выпуска.       Очень хотелось спать, но пока воробушек не имела смелости прогулять построение.       По крайней мере в первый раз, не зная обязанностей и правил.       Вступительная речь оказалась долгой и нудной. Говорили про долг, про смелость, про стены, недавнее пробитие Марии. Возлагали на новобранцев надежды, не уточняя, что помрут они, встретив титана.       Вот так неблагородно. Именно «помрут».       Ходель видела то ни раз, помогая в лазарете. Ног нет, рук нет у бойца, а он все тянется к окровавленным бинтам и говорит, что пальцы болят. Так болят, что жутко!       «Конечно болят», — отворачивалась девочка с омерзением. — «В пасти гиганта кислота. Не переживай… выблюет через пол дня».       Отец всегда выбирал нечто более учтивое, вроде «умер». Но какой умер — если подох? Как и другие до него, и те, после. Мрут, подобно мухам, эти разведчики.       Нет-нет, никогда бы Аккерман к ним не вступила — каким нужно быть тупым или альтруистичным, чтобы отдавать жизнь за незримую цель?        Едут они за стену, чтобы разведать территорию. И что теперь? Куда дальше? Мария тоже в титанах. И умрет человечество от гигантов, но позже. Неизбежно. Так стройте свои жизни, свое счастье, а не чужое.       Ходель, по правде, в полицию тоже не особо хотела — защищать (обчищать) народ не было ее мечтой. Радует лишь представления о лице отца, встретившего дочку на службе, да красивые дома за Синой. Здание полиции там не менее прекрасное, кремового цвета — нравится ей, очень нравится.       Как сейчас помнит: зимний день, легкий снег, солнце, ослепляющее глаза. Около идет Эрвин, такой высокий и чудесный, подле него девчонка (имя забыла, ведь умерла давно). Ходель цепляется за дядино пальто, словно хочет остановить, ведь не до конца рассмотрела огромное двухэтажное здание полицейского корпуса. У него были такие интересные темные лики святых наверху, под крышей, схожей с вафлями, а еще необъятно-широкие колонны для семилетнего ребенка…        — Я спросил, как твое имя?       Ходель раскрыла глаза удивленно. Вот! Снова! Выпала из реальности и пропустила все: про честь, про речь или что там еще…       Перед ней стоял грозный, немного полноватый инструктор с явной залысиной позади головы и усами-заборчиком под носом. Мужчина вглядывался в девочку, будто хотел проткнуть взором едких зеленых глаз.        — Ходель Аккерман, — произнесла легко, не задумавшись, точно ходила с этой фамилией всю жизнь, а может кто-то называл ее «Аккерман» очень, очень долго…       Инструктор помотал головой в неком трансе, сгоняя злость, перешел к следующему человеку.       Ходель приметила тихие голоса за спиной.       Дальше, как ни странно, шел завтрак, по времени походящий на обед.       Столовая в кадетском намного цивильнее, чем в разведке. С ровненькими, в ряд, столами, чистыми широкими окнами без занавесок, длинными лавками вместо стульев. И все это выглядело новым.       Аккерман забрала порцию с раздачи, вздохнув: есть не хотелось.       Девушка пару раз проткнула картофель вилкой и отложила вовсе.       К ней за задний стол, законно принадлежащий необщительным, подсела компания из трех девочек.       Не были они безобразны, как Брианна и Ариса. Видно, что богаты, не дурны (по ухоженным рукам, длинным волосам и милым, с зубами, улыбкам). Явные кандидатки на вылет после первой недели.        — Ой, приветик, — звонкий голос.       Блондинка села напротив, а другие по сторонам.        — Ты Аккерман, да? — продолжила, положив голову на руку.        — Фамилия идет впереди меня, — закатила глаза, после чего машинально сунула в рот вилку с пюре, которое есть не хотела.        — А ты родственница? — зашептала другая осторожно. — Ну…        — Ага, мой дед, — усмехнулась Ходель с явным сарказмом, а потом поняла, что девочки поверили в такую глупость.        — Сразу видно! Одни черты лица-а-а…        — У меня? C ним? — показала на дверь, точно из нее должен был выйти Кенни. — Что вы вообще хотели?        — Да так, просто, — улыбнулась незнакомка. — Интересно стало, как выглядит родственница… Ну, без обид, такого человека.        — Просто? — Ходель поднялась и зашла ей за плечо. Раз она теперь Аккерман, то должна оправдывать фамилию. — За просто отнятое время принято платить. Я сюда не трепать языком приехала, — сложила руки в замок за спиной. — Есть у тебя что? Или посчитала меня зверьком в клетке? — ее теплое дыхание ощущалось на шее. — Не похожа вроде, — выпрямилась с улыбкой и направилась вон.       Но настроение пропало тут же, стоило оказаться к людям спиной. Бесят. Все так бесят, а она себя — особенно.       Прослыть внучкой маньяка тоже, к слову, пиздецки особенно.       Каждый человек хочет иметь дом. Три буквы, простое слово, пишущееся с маленькой буквы, зато объемное и осязаемое. Только произнес, а душа согрелась теплом, мысли улетучились, оставив после себя сладковатый оттенок родного.       «Дом».       Когда-то Ходель была уверена, что ее дом — разведывательный корпус. Что комната, пропитанная хлоркой, отличное место, а облезшие стены схожи с обоями, если наклонить голову в сторону. Даже замерзая, видишь уют в том, что бегаешь по коридорам с покрывалом.       Девочка не считала интернаты родными. Всегда они оказывались неприветливыми и темными…       Деревья возле корпуса первый год стояли в цвете: с большими и насыщенными почками, которые через пару недель наверняка раскроются, показав крошечные листочки. А еще зацветут немногочисленные яблони возле конюшен. Белые лепестки с них разлетятся по округу.       Только по ним, по случайности задержавшимся на подоконнике комнаты, Леви поймет: наступила весна.       Морозный март сменился теплым апрелем. Многие по глупости сняли пальто и свалились с простудой на следующий день. Капитан мог только с раздражением цокнуть, заметив, что строй сократился на десять человек.       А ведь скоро вылазки, скоро смерти. Здесь не до болезней.       Важная часть жизни, конечно, и ее конец. Не хочется убиться из-за подвернутой ноги или ослабевших рук, да?       Но солдаты продолжали кашлять, будто старались прожить будущий год ускоренно (понимали, что вполне способны не дожить до осеннего гриппа).       В разгаре одной из таких тренировок, пока уставшие бойцы валялись на полу, к Аккерману подошла женщина:        — Леви, тебе письмо, — сказала, посмотрела на войско. — Очень…воодушевляюще.        — Твой сарказм звучит правдиво, — «отшутился» Леви, повернув голову на Нанабу.       Военная скривила губы, прищурилась, хотя не славилась плохим зрением:        — Ах, точно… Держи, — отдала ему ломкую желтоватую бумагу.        — И давно ты заделалась посыльной? — съязвил, избегая взгляда на отправителя, словно боялся увидеть имя дочери.        — На самом деле, я же тут не только для этого, — повела плечом. — Просто по пути было, вот и захватила. Заходила к Эрвину, кстати, просил меня предоставить отчеты по поводу заболевших второй раз…       Нанаба прикусила губу и отвернула лицо от капитана. Ее светлые волосы резво подлетели с порывом ветра, а затем, взъерошенные, опустились на глаза.       Леви кивнул, закричал на солдат:        — Даю вам перерыв в пятнадцать минут, — вздохнул и повернул к боковому входу в здание.       Аккерман не опускал головы, лишь бы мельком не приметить письмо в руке. Открывал двери только левой и смотрел исключительно влево.       Разведка утопала в раздражающей тишине: слышались редкие голоса, удаляющиеся с каждым шагом, шуршали сухими ветвями деревья за окном, под ногами скрипело.       Леви наступал только на темные, более новые, доски. Вглядывался в пол в виде шахмат, предполагая, что такими темпами его скоро полностью перестелют.       Заветные двенадцать ступеней и направо в семнадцатый кабинет. В кабинет Эрвина Смита.       В отличии от других, Леви ни разу не спутал, куда нужно идти (в сторону начальства или отрядов).       Будто место это с длинным окном и высоким стулом принадлежало Эрвину с самого начала.       Не стуча, вошел:        — Если ты попросишь у меня еще один отчет, я тебя ударю.        — К чему такая злость? — Эрвин сидел на диване в конце комнаты, держа в руках бокал с коньяком.       Аккерман резко переключил внимание на пустую бутылку алкоголя возле друга, пропустив вопрос мимо ушей. Сам не понял, к чему сказал такое, будто бешеный, ведь раньше мог целыми днями сидеть за бумажной работой.        — Леви, ты получил письмо? — спросил более серьезно, печально.        — Какое?        — Не прикидывайся дураком.       Леви поднял руку.       «От Ходель».       Пока еще просто Ходель, без всякой «Аккерман».       Конверт едва смялся, потому Леви разгладил его большим пальцем.       Эрвин вздохнул, выпил остатки напитка залпом и посмотрел на товарища, не отводя глаз. Его светлые волосы выпали из прически, укрыв лоб.       Леви вскрыл послание. Заметил, что чем старше становилась дочка, тем меньше рисунков оказывалось на бумаге. Сначала пропали домики, потом бабочки, затем цветы, оставив в конце одинокую звезду…       А теперь вовсе иссякли.

«Папа, Пишет тебе Ходель. Письмо мое будет быстрым и маленьким — не злись. Я решила, что ты обязан узнать о том, что происходит в моей жизни. Хотя бы потому, что обеспечиваешь ее. Не переживай, папа, за меня. У меня надежный (было зачеркнуто карандашом, но потом стерто) товарищ. Я стану солдатом. Не ищи. Придет время, и я найду тебя сама.»

      Аккерман перечитывал эти семь строк раз за разом, будто желал рассмотреть в них нечто иное. Широко открыл глаза, сам того не поняв. По коже прошлись неприятные мурашки, как бы подтверждая реальность ситуации.        — Ты знал с самого утра.        — Да.        — Это не вопрос, — осторожно убрал пергамент обратно в конверт.       Эрвин только слабо улыбнулся, подложив под голову ладонь.        — Что она написала тебе? — Леви подошел, но не сел.       Вместо слов Смит протянул письмо.

Дядя, прочитай это письмо после того, как закончишь все дела! Надеюсь, ты послушался. Не хотелось отвлекать тебя от работы. (следующие слова были написаны более резко и быстро. наверное, начала торопиться, пусть желала указать нечто большее). Когда-то давно ты сказал, что мне будет сложно в этой жизни, что я должна перестать гнаться за лучшим результатом. Так вот. Осознаю полную ответственность за свой поступок — я не ребенок. И сама выберу, насколько сильной стану. Не переживай за меня. И скажи папе, чтобы дурью не маялся. Я буду кадетом. Все через это прошли, и я пройду. Ожидай в десятке лучших. Ходель.

       — Дурью? — повторил Аккерман, сильнее сжав послание. — Она в своем уме? — взъерошил волосы рукой с, не присущим ему, волнением. Обернулся на командора.       Тот только кивнул, а на что — не ясно.        — Видишь, она не ребенок, — улыбнулся капитану, качнул головой в сторону.        — Какой, блять, не ребенок, — не мог вразумить Леви.        — И это человек говорил, что не станет перечить ее становлению солдатом, — отмахнулся и встал.       Едва покачнулся от выпитого алкоголя, но совладал с собой, пройдя к окну.       А там посеревшая зелень, солнце, коряги-деревья. Весна. Под настроение подошел бы дождь. Несправедливо, очень бредово.       Показательно, что ты не главный герой, и погода под настроение не изменится.       Едва ли это знак о том, что случилось несущественное.       Эрвин продолжил:        — И что? Пойдешь, поймаешь?        — Нет, — внешне успокоился.       А перед глазами встали трупы Изабель и Фарлана: искореженные, с пугающими гримасами. Кровью на белесой, фарфоровой коже. Стеклянными, ничего не видящими, глазами.       Он не помнит ничего из того дня, кроме их мертвых тел.       Как сапоги утопали в грязи, как смотрел на красное месиво, задавал вопрос: «Почему кровь не испаряется», — а потом доходило, что она человеческая.       Яркие кишки, выплывшие на траву.       Колкий дождь, пытавшийся смыть с рыжеватых волос Изабель грязь.       Ее тело в десяти метрах.       Мягкий туман, старающийся закрыть непотребства.       Аномальный гигант, держащий в зубах остатки Фарлана.        — Умерла, — повторил грубо, глянув на дочь. — Умерла! И Фарлан! Оба умерли! — после этих слов, словно презирая самого себя, ударился о стену спиной, оставаясь около нее, как у опоры.        — Папа! Дурак! Папа! — не зная, что делать, юная Аккерман начала бить его по ногам, но боль наносила лишь себе.        — Прекрати, — тихо попросил. — Ходель, прекрати, — повторил дважды. — Захлебнешься в слезах, — положил тяжелую руку ей на голову, точно хотел взъерошить волосы, но тут же убрал.        — Вот и захлебнусь! И умру! С ними умру!*       В голове стрельнуло.        — Леви.       Проигнорировал.        — Леви! — громче.       Аккерман медленно поднял на Смита взор, будто ничего не произошло.        — Ты думаешь, она пойдет в разведку?        — Я не знаю.        — Разве имела такие мысли?        — Я, блять, вообще ее не знаю, — после этих слов Леви вышел за дверь.