Ходель не носит юбки

      На сцене, больше похожей на небольшой помост, стоял инструктор. Мистер Баур не ходил из стороны в сторону, не двигал даже головой, взирая куда-то за кадетов. «Металлический человек» выглядел сурово, но это не волновало слушателей.        — Второй месяц обучения прошел. Если вы, безмозглые курицы, — стрельнул взглядом в хихикающих девочек в третьем ряду. — имеете силы на смех, я жду от вас хороших результатов. А иначе - выметайтесь! — выкрикнул, заглушив собой птиц и ветер. — Училище - не место для шуток. Вы - будущее человечества! И если это будущее выглядит «так», я не думаю, что оно будет счастливым, — не унимался он, все больше хмуря брови.       Правда, как бы не старался, кадеты продолжали отвлекаться, думая о простом. Например, о предстоящем ужине. Говорят, будут давать картошку с курицей: лучшее здесь блюдо, в которое не жалели соли, от того не казалось оно пресным, как прочие.        — Через десять минут вас ждет экзамен! Постарайтесь…       Дальнейшие его слова растворились в воздухе. Ходелин сжала руки в кулаки, а голову наклонила вправо. Ее странное выражение лица сменилось с гнева на скорбь, а затем на радость с пугающей улыбкой. Девушка перебирала сотню мыслей в голове, будто пускала камни по воде. Волны растекались в сторону, заставляя уши гудеть, а глаза набрасывать темную пелену — вуаль, схожую с паучьим кружевом.       Аккерман мутило, ее пальцы тряслись от волнения, а она сама, такая хилая, сопротивлялась несильному ветру. Колкие волосы попадали на лицо, заставляли жмуриться, но становилось только хуже.       «Ты станешь лучшей», — уверяла ее Безымянка.       «Мы устранили Сару Тилль», — поддакивала Тальма, прибывая в хорошем настроении.       Казалось, что ее смелые касания осязались, Тала, обладающая властью над дурным телом Ходель, клала руки на прямые плечи и заставляла горбиться.       Но как? Как тринадцатилетняя невысокая девочка доставала до плеч Ходелин, хватая ее за шею, чтобы придушить? «Убила меня — умри сама», — прорезался голос в тишине изредка. Аккерман научилась его игнорировать, но первые года боялась до жути, сжимаясь при каждом слове умершей подружки.       А теперь Ходель исполнится столько же лет, сколько и Альми при смерти. Несчастливое число.       Воробушек опомнилась, когда мимо стали проходить люди. Их расслабленные повседневные разговоры звучали глупо в голове у нервной девочки. Она завела ручки за спину и сжала в замок. Качнула головой в сторону и пошла вслед за этим движением меж невысоких домов, в которых располагалась администрация и медицинский пункт.       Неприятным комком жглась тошнота, а ведь Ходель ничего не ела — чем собралась блевать?       Она направлялась в сторону площадки, где установили семь тренажеров, уже не пугающих девушку: Ходель знала, что получила все раны, которые могла.       В тени, около глухой стены медпункта, ее за локоть схватила Сара Тилль. Вверх полетела мелкая пыль, продолжающая кружится в танце еще пару секунд, напоминая подземный город, полностью из нее состоящий.       Одним махом кадет развернула Аккерман к себе и прижала к стене той же рукой.       Вторая была сильно забинтована.        — Выглядит больно, — надула губки Ходель, взглянув на гипс. — У тебя все хорошо? — волнение ушло на второй план, показавшись незначительным. Ходелин выглядела прямо-таки ангелом, хлопая длинными ресничками.        — Не будь сукой, я знаю, что это была ты! — воскликнула Сара.       Ее черные глаза бледнели от злости, некстати напоминая ночное небо: живое и со звездами.        — Тилль, если ты неуклюжая, то вини в этом себя! — приложила руку к груди, вытянувшись вверх. — Не делай из меня козла отпущения!        — Признайся, Ходель! Ты просто видела во мне проблему! Потому что я лучше тебя!        — Не создавай ложных надежд, — произнесла шепотом Аккерман, утратив улыбку. Зашипела, подобно змеям у воды. — Такая, как ты, не достойна зваться «лучшей».        — Боже! Какая же ты тупая! — не унималась Сара, ухватив Ходелин за воротник. — Зачем ты делаешь такое ради нелепого экзамена? Он бы ни на что не повлиял!        — Я ничего не делала, — не сводила взгляда с кадета, стараясь показаться ей выше и сильнее.       Ее отец без особых проблем пугал людей словами, но дочка этого не унаследовала, выучившись наблюдать за жертвой, чтобы подгадать момент для броска.        — Моя рука, может, сломана, но смотрю далеко! Посчитала, слезы помешали мне увидеть, как ты срезаешь веревку?!       После этих слов Ходелин запрокинула голову, уткнувшись затылком в холодную стену. Уголки губ приподнялись:        — И что? Поверят тебе, что из-за какого-то «незначительного экзамена» асоциальная, странная, отвратительная Ходель Аккерман решила скинуть с лестницы какую-то там цыганку? — прокатила голову по плечам, словно та отяжелела. Вернула взгляд на Сару.       Тилль покраснела от ярости и с силой оттолкнула от себя Аккерман. Ходель не ударилась, подставив ладони к стене. На ее лице блестела ухмылка.        — Глупая девчонка, — продолжала Сара тише. — Кто ж тебя такую дурную родил? Ты понимаешь, чем занимаешься?        — Становлюсь лучшей?        — Сначала рука, потом нога. А потом? Убьешь?! Как муху хлопнешь? Как перед богиней отчитывать будешь?        — Не знала, что ты верующая. Цыгане, знаешь, кочуют: таро, гадания…       Сара медленно повернула на нее голову:        — Да ты только и могешь, что за внешность гнобить. Потому что в голове другого нет. Не переноси свои проблемы на других, девчонка, — помедлила, покачала головой разочарованно. В то, что эта жалкая Аккерман сломала ей руку, правда не поверят.        — Я стану лучшей, даже если за моей спиной появится куча трупов, — произнесла Ходель, широко раскрыв глаза.        — Не страшишься, что они тебя с собой утянут? Поскользнешься на кишках?        — Ты проклинаешь?        — Предостерегаю, глупая. Думаешь, одна такая во всех стенах? Не первая, не последняя с этими мертвецами, — шикнула.        — Тогда погадай на судьбу. Хочу узнать, сколько мне жить осталось, — протянула ей ладонь, властная. Заигравшаяся с мнимым чувством превосходства.       Тилль, не веря, что это гнилое представление происходит с ней, хлопнула девочку по руке:        — Упертая! С таким не шутят!       Сара хотела в тот же миг уйти, но девушек отвлек громкий крик мистера Баура, оповещающий о старте проверки.       Экзамен представлялся Ходель сложным, подобным тем самым последним заданиям в тестах, над которыми приходилось сидеть долгие минуты, отсчитывая по часам время. Раз-два, раз-два — если через пять минут не ответишь, провалишься. И не метафорически, а очень даже по-настоящему, под землю, от стыда.       И сейчас это дурацкое задание с ремнями от УПМ казалось невыполнимым: руки вспотели, не предоставлялось возможности вытереть их даже о брюки.       Кажется — просто. Отвернись от первых людей, взошедших в центр стадиона, погляди на себя, на небо, на недалеких ребят, отпускающих пошлые и глупые шутки. Но нет: Ходелин, подобно мышке, тупила взгляд и надеялась, что ее фамилия вмиг пропадет. Что не вызовут ее одной из первых, а кошка-тренажер не схватит острыми когтями.       Помнится, пришла однажды такая серая, дымчатая, пушистая к корпусу разведки. Маленькая Ходель протянула ей руку и осталась с глубокими царапинами, заживающими не меньше двух недель. Зато отец тогда сжалился, погладил по голове, как бы не специально, не принимая того, что жалеет пятилетнее дитя.       В тот же миг, пока воробушек вспоминала про папу и то, что он наверняка о ней забыл, Баур выкрикнул громко: «Аккерман!». Девочка резво поднялась, даже споткнулась о лавку около, точно забыла, что умеет ходить. Пробежала по рассыпчатому гравию, не заметив его сухое шиканье, оказалась возле длинной стойки: огромные тощие балки сужались к верху, вокруг них были обвиты тросы, а в стороне держался рычаг, натягивающий резину с общей конструкцией для того, чтобы заставить человека безвольно повиснуть.       Но первым заданием, конечно, оставались ремни.        — «Провести правый отросток в бляшку, закрепить, зацепить, вывести влево и», — твердила у себя в голове, взволнованная прошлым кадетом, забывшим то, куда нужно просунуть ремешок.       Инструктор завел секундомер, неприятно цокающий и свистящий. Ходелин глубоко вздохнула, сбросив сапоги, потому что иначе экипироваться делалось невозможным.       Змеями, темные ремешки валялись на полу. Блестели застежки от яркого солнца, почему-то походя на колечки Брианны, которые она надевала сразу на десять пальцев. Несмышленая девочка.       Сузив глаза, Баур оповестил о начале.       Сердце Ходель забилось быстрее, заглушая всякие разговоры и крики. Она ловко оборачивала вокруг ног ремни, не обращая внимания на то, как больно было их утягивать в некоторых местах. Одно осталось в ее голове: «Лишь бы кровь не впиталась в брюки — некрасиво!».       Вообще, мыслить о красоте в такой ситуации — абсурд. Это самое «красиво» светило и растапливало сердца модниц на улицах Сины или редких зажиточных горожанок за Розой, но никак не простых девчонок из интернатов и однокомнатных домов, в коих проживало по меньшей мере семь человек.       Ходель заволновалась, взявшись за серую часть, предназначенную для спины, та была перекручена и заставила голову закружиться, точно воробей попала в ураган. И все же, Аккерман удалось закрепить последнюю бляшку на груди.        — Три минуты, сорок секунд, — объявил инструктор, а затем оглядел девочку. Дернул за верхний ремень, надеясь на ее провал, но тот был хорошо затянут. — Лучший результат, если не думать о том, что ты вторая в очереди, — объявил тише.       Следом шел тот самый длинноногий тренажер, на котором Ходель убила свои последние нервные клетки. Она проводила возле него все свободное время, никак не понимая, почему ей не удается столь же легко, как другим, держаться.       А затем, после тринадцатого падения, очередного синяка, выяснила — слишком старается.       Вот так легко, несправедливо. Оказывается, нужно расслабиться и поддаться этой адской, страшной машине, всучить ей свою жизнь: только тогда она ответит взаимностью.       Но как же контроль над ситуацией? Сила, которую так упорно тренировали?       Не нарочно девушка укусила себя за ноготь, а вышло так, что за кончик пальца. Он вмиг покраснел, оставив на себе следы зубов, как напоминание о ужасном состоянии (тошноте от волнения, а может голода, темной пелене перед глазами и общем ознобе).       Два крепких кадета из старшего набора прицепили карабины и стали крутить рычаг, зевая со скуки раннего утреннего подъема, сопровождающегося жарким солнцем.       Ходелин оторвалась от земли, задержав дыхание. Девочка постаралась ослабить мышцы, представив, точно не на проверке она, а где-нибудь далеко, уже взрослая, с выполненными целями… Чудо — в фантазиях у Ходель была семья.       Интересно, не имея матери, смогла бы она ею стать потом? Не сейчас, далеко-далеко, во времена, которые представлять стыдно!       Неужели и у Ходель будет муж? Свадьба с пышным празднеством, кольцами? А может и без колец, но точно с признанием в любви!       Нет, кончено нет. Легче представить ее в луже крови с ножом в сердце. Таким детям, как она, не светит счастье.       «Счастье» живет в семье, а у нее…        — «Если он продолжит глазеть на меня, я откинусь», — уголок губ опустился вниз и задергался.       Благо, смерти ее не хотели, потому радушно отпустили вниз, когда увидели, что на тренажере кадет держится осознанно.       Баур даже кивнул себе, довольный результатом: ему казалось, что Ходелин будет худшей в этом наборе, а ему придется рисовать результаты, только бы не разозлить начальство (Потому что злить Кенни Аккермана он не страшился).       Ходель ступила на землю, тяжко вздохнула. Улыбнулась сама себе, сделала пару твердых шагов…и упала.       Упала без чувств, не подставив руки, не поняв того, что коснулась пола.       На фоне не слышались голоса, не чувствовались руки, хватающие под локти.       Холодная вода не приводила в чувства, а ноги будто отнялись.       Это и есть — смерть?       Интересно, а Леви будет грустить? Приходить на могилу? Гранитной плите то осмелится сказать, что любил?       По щеке покатилась слеза.        — Боже мой, — добрый, почти материнский голос привел девочку в чувство, а может она проснулась так удачно, что услышала его.       Подле кровати стояла низенькая худенькая медсестра, ее беленький халатик был больше, чем следовало, укутывая работницу с лихвой и делая ее плечи острее, чем есть на самом деле. Незнакомка провела по щеке девочке рукой бархатной, приятной, мягкой, стирая слезу.       Ходель посмотрела на работницу, стараясь запомнить получше, но узрела только ее большие карие глаза с обеспокоенностью, страхом оглядывающие девочку. Девушка приложила ко лбу кадета руку, затем провела ею по коротким волосам Аккерман:        — Ты слышишь меня? — спросила с улыбкой.        — Да, — ответила Ходель, не веря тому, что ее жизнь продолжается. Возможно, даже разочаровавшись в этом. Повернула голову в сторону к широкому окну без тюли, остановила взгляд на тумбе для лекарств, вернулась к сестре снова.        — Меня зовут Милада, — представилась, не сводя с пациентки глаз, а сама взяла ее руку, чтобы проверить пульс.       Аккерман привстала, наблюдая за этим:        — Милада - ваша фамилия?        — Нет, — улыбка стала ярче, едва не достигнув смеха. — Мама не дала мне фамилии.        — А как же вы учились врачебному делу без фамилии? — продолжала Ходель, осматривая помещение.       Девочка не была тут никогда. Оказалось, в медицинском пункте при кадетском корпусе пахло также, как в лазарете разведывательного корпуса: спиртом и бинтами. Одно только — кровь — их отличало.        — В документах я Смит. Знаешь, самую распространенную взяла. У каждого человека наверняка есть хоть один знакомый с такой фамилией…        — Угу, и у меня есть, — продолжала бессмысленный диалог, — Эрвин Смит. Красиво звучит, — поджала губки, подобно детям, припомнив то, что не написала ему письма кроме того прощального.        — Как хорошо знать командора, правда? — хихикнула, Ходелин не поверив, но ругать не решившись. Девушка отошла от койки, чтобы взять со стола железный поднос с инструментами. — Ну-ка, горлышко покажи.       Аккерман была удивлена таким к себе отношением, но сопротивляться не хотелось.       Ей провели базовый осмотр, но проблем не выявили.        — Девочка моя, тебе нужно больше есть, — вынесла вердикт Милада, сложив ладони на коленях. — Совсем худенькая, страшно выглядит. Часто у тебя такое?        — Какое?        — Обмороки, птичка, — сестра забрала русые волосы за ушки, показавшись смешной.        — Нет, первый раз, — ответила, помедлив. Захотелось вдруг, чтобы эта совсем незнакомая женщина назвала ее «птичка» снова.        — А чувствуешь себя как? — спросила снова.        — Пока хорошо, иногда плохо, а другой раз не замечаю, — улыбнулась ей Ходель, стараясь рассмешить, ведь проблемы ее вряд ли кого-то волновали.       Но нет, Милада нахмурила тоненькие бровки:        — Ходель, это же не шутки, — голосок дрогнул. — Ты слишком много на себя берешь, родная, только погляди, — взяла ее за ручку снова, закатав рукавчик наверх. — Шрамы, видишь? Как бы не видела, ах! Жалко мне тебя, маленькая, — провела пальцем аккуратно по побелевшей коже. — Зачем же ты так? Что волнует тебя больше, чем собственная жизнь?        — Меня волнует моя жизнь, я не старалась убиться, — оправдывалась тихо.        — Не старалась! — взмахнула руками, но успокоилась. — Поверь мне, Ходель, даже если кажется, что ты совсем никому не нужна, это не правда, — она приблизилась и нажала указательным пальцем на носик пациентки.       Аккерман захлопала ресницами.       Тогда Милада продолжила:        — Я уверена, что где-то сейчас за стенами шастает человечек, который любит тебя всем сердцем! Не бывает такого, понимаешь, чтобы совсем никто не любил? По природе это, по нашей, человеческой - любить. Больно и страшно, а унять чувства не можем. Губительно иногда, но не разлюбишь же!        — Глупо как-то, мисс, — возразила ей воробушек со скорбью. — Я люблю, а меня не любят. Вот я и добиваюсь любви, скачу тут, подобно клоуну…        — Любовь не имеет цены! Подумай об этом, подумай, родная. Нельзя заставить испытать чувство, понимаешь? Ни оценками, ни подарками…        — Нечестно, — всхлипнула Ходелин.       Сестра тогда снова провела по ее волосам рукой:        — Покушаешь, девочка? Хоть немножко, хорошо?       Ходель, не думая, кивнула. Грустно стало после осознания того, что Милада так каждому и всем говорит, а не только ей. А ведь напоминает она, пусть и молоденькая, маму.       Маму, которой у Ходель никогда не будет.

***

      Когда Кенни услышал о дочери Леви, его будто кипятком ошпарило: сколько же лет тому юнцу, раз ребенок его ходит?       И сколько лет самому Кенни, раз теперь он…дедушка?       Двоюродный, не то чтобы радостный, но не на его совести родственная связь с Кушель, только воспитание ее сына, не продлившееся больше десяти лет.       Если бы тогда, в далеком прошлом, пока мужчина имел силы на беспробудное пьянство и убийства под носом полиции, ему гордо объявили: «Ты «под крыло» еще и внучку ее возьмешь!», — рассмеялся бы.       На кой черт ему около-сиротка брошенного человека? Господи, какая нелепица.       А теперь, вот, понадобилась, что скрывать от Ходель не стал и поставил условие о работе в отряде раньше, чем она согласилась.       Вообще, в тот раз, когда девочка дремала на лавке, он не думал начинать разговор. Показалась Ходель ему глупой, как другие интернатовские дети, имеющие в душе нечеловеческие понятия о мире.       В мыслях даже проскочило: «Какой бы сильной не была — тупая будет, беспробудно».       Но эта странная, кажущаяся неживой, девчушка усмехнулась. И в ее ярких голубых глазах, схожих с небом после дождя, Кенни увидел огонь.       Тухлый, вялый, но обжигающий.       Нет, Ходелин не бестолковая. Она очень даже умная, просто покинутая и никому ненужная — ему же на руку. А совесть может помолчать, ведь не спрашивали.       Диалог с ребенком строился легко, словно девочка знала Кенни не по слухам, а рассказам. Понимала, что этот человек ищет лишь выгоду и другого ему не надо, потому надеяться на доброту не стоит. Шутить — да, можно. Осмеивать — оставьте.       (Правда, навряд ли ее отец был бы рад сказочкам о «старом друге»)       А еще, эта фраза: «Не убьете же на людях», — дежавю. Неприятное чувство, заставляющее думать о том, а жив ли ты вообще, существуешь ли или так, играешься?       Еще некоторое время мужчина пытался вспомнить, где же слышал ее, хотя не видел в том смысла.       Вторая бутылка вина оказалась спасительной. Он гулко ударил ее о пол и тяжело вздохнул: воздуха не хватало. Еще и духи дурацкие, с розами — заходила баба и разбила флакон, пролив его на ковер. Но Кенни не наорал, развеселенный стопкой.       Духи, водка, фраза…       Вспомнилась крошечная девчонка с яркими голубыми глазами, схожими с небом. У нее были светлые косы, за который ее порой таскали шлюхи из борделя, а еще набор странных выводов.       Кенни хотел ее, дуру, напугать, но девочка и носом не повела: «А чего бояться? При всех ребенка зарежете?», — наклонила голову потом.       «Хорошие шутки не устаревают с годами, да?», — ухмыльнулся, уткнувшись лицом в стол.       Обыденно прошла весна, отцвели деревья, вылезла трава. Пробежалось лето, оставив после себя жару и засуху. Вернулась осень с долгими дождями, заставляющими реки выходить из берегов, затапливая деревни. Застыла зима вместе с той водой, да людьми без дома. Нашлась весна, выглядящая холодной и мерзлой, никак не той, что раньше.       Птицы жались друг к другу, прилетевшие из-за стен, но не знавшие о градусах за окном. Подобно топазам, солнце укрывало лучами красивыми, но все еще оставалось жалкой заменой прошлогоднего. Земля покрылась трещинами, редкие растения безжизненно существовали вдоль стен домов, питаясь холодным талым снегом с крыш…       Обстановка не сулила хорошего.       Аккерман повел затекшим плечом вправо и толкнул тяжелую дверь администрации кадетского корпуса. Увидел Робина Францеля, изрядно надоевшего за зиму. Не придал значения его хвалебным фразам, разведенным рукам, будто для объятия. Осмотрел кабинет, помня, что просил девочку усадить здесь, чтобы не искать ее по всему корпусу. Особенно не желал видеть ее сопливые прощания с новыми дружками.       Но в кабинете, спиной к Кенни, вместо той девчонки сидел мальчишка с спутанными волосами, едва достигавшими плеч. Форма на нем висела, был он хилый и хрупкий.       А потом этот мальчишка заговорил абсолютно девчачьим звонким голосом, повернул голову, оказавшись и лицом на нее схожим.       Схожей.       Ходель Аккерман не выглядела, как девушка четырнадцати лет, будто не росла с двенадцати, только волосы ее выдавали то, что организм функционирует.        — Вы детей не кормите? — приподнял правую бровь.       Робин тут же стал оправдываться, махать руками и поднимать бумаги со стола, пытаясь что-то доказать, а Ходель улыбалась.       Такой загадочной, уставшей улыбкой.       Она вправду похожа на бабушку.       И на Леви, конечно, не без этого.        — Дед, а я стала лучшей, — положила руку на спинку стула, а затем оттолкнулась, вставая. — Самая лучшая, по всем результатам, — продолжала, ожидая похвалы.       Но Кенни с ней временил, молчал. Его лицо приобретало все больше морщин, а шляпа съезжала на брови.        — Похвали меня, — попросила девочка.        — Ага-ага, молодец, — опомнился, тихо произнеся. — Выйди, у взрослых разговор.       Ходель закатила глаза, цокнула, но оказалась за дверью в итоге.       В любом случае, эти «взрослые разговоры» долго не продлились, а ужасно уставший Кенни появился в коридоре через пару минут. Он не ждал Ходель и направился к выходу. Она, помедлив, за ним.       Капитан полиции казался неприступной горой: его рост, размашистая походка, ножи, периодически звенящие друг о друга…        — А зачем тебе оружие? Ты на службе? — спросила, с легкостью запрыгнув в карету. Чемодан оказался под сидением.       Это вправду можно назвать «карета», — не повозка! С креслами, обитыми мягкой тканью, деревом, покрытым лаком… На окошках даже висели занавесочки, присборенные вверху. Полная противоположность повозкам при разведке!       У полиции и герб богаче выглядел, и кучер-солдат с накрахмаленной рубахой…        — В какой то степени, — после того, как Кенни сел напротив, просторная карета показалась тесной.        — «Развалился тут», — нахмурилась девочка, но, повертев плечами, удобнее устроилась.        — Ходель-Ходель, — повторил он, будто пытался привыкнуть. — Кто дал тебе такое смешное имя? — хмыкнул.        — Не знаю, — ответила, взглянув в окно. Они не спеша выезжали за ворота, впереди были промерзшие поля и голые леса. — Папа не говорил, а Фарлан лишь значение сказал, а-        — Мне неинтересны твои семейные разборки, — объявил честно. — Называй меня хоть дедом, но ты же понимаешь, что я им не буду? — говорил в меру громко, правда, голос его все равно бил по ушам. — Думаю, самое время обозначить то, что мне от тебя нужно, — он закряхтел, разминая руку, а затем нагнулся вперед, положив локти на колени. — Воробей, сколько тебе там?        — Почти четырнадцать.        — Вполне взрослая, не считаешь? И можешь сама за собой следить. Понимаешь? — он дождался, пока девочка кивнет. — Не задавай глупых вопросов, не увиливай от приказов и, боже, — снова откинулся на спинку кресла. — Следи за собой! Такое чувство, будто вам запрещали.        — Дед, чего это ты говоришь?        — А ты посмотри на свои пакли, — взмахнул рукой. — Швабра вместо волос.        — Не твоя швабра же, — провела по своим колким волосам ладонью.        — Девочка, ты не понимаешь. Если я говорю следить за собой, значит это надо делать.        — Ладно, — хмыкнула. — Но зачем тому, кто служит, внешность? Я же не просто так около вас бегать, подобно цыпленку, буду.        — Да при твоей внешности только цыплята и испугаются. Ты давно в зеркало смотрела? Выглядишь, как сирота, уличный пацан, которого избивают в подворотнях.       Ходелин захлопала глазами в удивлении. Кенни продолжил:        — Если ты будешь каждого, кто к тебе лезет, вырубать, грошь - цена такому солдату. Тебе надо выглядеть так, чтобы и слово боялись в твоем присутствии вставить.        — По-моему это нереально, — неосознанно сжалась.        — Сейчас да, — согласился.        — В таком случае, я стану лучшей и в этом!       Но вместо привычного молчания или раздражения, капитан рассмеялся:        — Херли ты еще считаешь, что твои баллы играют хоть какую-то роль, а? Быть сильным, но тупым - не достижение.       После этих слов Ходель сощурилась, глянув на нового начальника с отвращением:        — Да я для этого первого места руки кадетам переломала. Тебе не кажется, что баллы - показатель действий, дорогой дедушка?       После этой реплики Кенни остановился и с интересом на нее посмотрел:        — Возможно.       Девочка улыбнулась.       За окном показался далекий город: серый, искусно смешанный с золотом и серебром. Карету стало немного потрясывать на брусчатке, коей была застлана вся Сина. Не даром она в самом сердце стен, безопаснейшее место. Именно тут строились высокие дома, памятники, на улицах не редкими были просторные скверы и фонтаны. Ходель приникла к стеклу, завороженно рассматривая людей.       Казалось, будто девочка очутилась в сказке, прочитанной много лет назад: все женщины в платьях с рюшами и бантами, на их головах декоративные шляпки. Мужчины тоже отличались одеждой роскошной, такой, которой мог похвастаться разве что… Оскар?       Аккерман буркнула, его вспомнив. И к чему? К чему такое? Он же за Синой не жил, да и…       Девушка помотала головой, прогоняя из головы его образ, хотя внутри все еще осталось желание поделиться с парнем своей радостью по поводу переезда в излюбленное место. Все таки…кажется, он был тем дурачком, что терпел Ходель, поддерживая в самых абсурдных идеях.       Справа залаяла собака, кошка возле зашипела, прыгнув за высокий резной забор в чужой палисадник. Ходель удивилась: «И зачем эти богачи таскают собак с собой по улице? Им место возле будки, вот смешные!».       Затем высмотрела маленьких детей, играющих в салочки около очередного белесого фонтанчика. Девочка лет шести стучала каблучками, а мальчишка, на нее очень похожий, старался выхватить из рук деревянную лошадку. Ходелин поникла: в ее туфлях нельзя было так свободно скакать, ведь мозоли натирались быстро и лопались еще быстрее.       Впрочем, кто ей помешает купить новые теперь? Она же будет независима от отца, получив работу в тринадцать.        — Приехали, — объявил Кенни, но не успел ничего сделать, как Ходелин вылетела из кареты.       Девочка смотрела вверх, на огромный полицейский корпус. Да-да, все именно так, как представлялось!       Прекрасный, кремового цвета, с огромными колоннами, поддерживающими могучую крышу. А в самом центре герб с единорогом и лики богинь, блестящие, сделанные из золота.       Ходель пошатнулась от переизбытка чувств и почти упала. Тогда же посмотрела в другую сторону, на огромнейшую дорогу, по которой ходили другие солдаты, смеясь.       И все было так чудесно, так прекрасно!       Ходелин горда, очень горда за себя!        — Не стой столбом. У меня еще дела есть, — Кенни пошел мимо нее по ступеням.       Девочка подпрыгнула, вспомнила про чемодан в карете, и через пару мгновений шла подле Кенни уже с ним.       В этом здании Аккерман еще не находилась, оно не являлось главным, но оставалось не менее презентабельным. Все в нем было цивильно, чистенько, красиво. Полы не скрипели, а стены имели однородный цвет.        — Так, чтобы в курсе была. За прошлый год ничего, кроме ужасной засухи, не произошло. Даже не помер никто из управления.        — Король давал выплаты?        — Да, но сущие гроши, — усмехнулся.        — На короля работаешь, а так говоришь, — пробежала быстрее него, снова прилипнув к окну. Теперь меж пролетов.        — Слышу от дочери разведчика, — он развернул ее за плечо, раздраженный постоянными остановками.       Примерно в это же время Ходель пришла в голову мысль о том, что Эрвин сильно рассмеется, узнав, куда поступила его дорогая племянница. Что теперь она одна из единорогов и вообщем то относится к тем, кого разведчики не жалуют.       Вот бы отправить ему письмо!       Кенни толкнул дверь одной из спален и достал из кармана пачку сигарет.        — Я живу с кем-то? — спросила, заглядывая в светлое помещение.       У окна стояло две кровати, меж них тумбочки. Комната показалась прямо-таки большой, на самом деле таковой не являясь.       Выглядела необжито, полки оставались пусты, а столы имели при себе базовый набор из листков и ручек.        — Вроде нет. Может и поселят после следующего набора, — темный дым вышел из рта, напоминая серые облака перед дождем. — Имущество казенное.        — В порыве истерики разгромлю, считаешь? — обошла комнату кругом, вглядываясь в вещи, и вернулась к Кенни снова.       Завидела у него в кармане торчащую пачку сигарет и выхватила одну.       Тогда Кенни схватил ее за отросшие волосы и нагнулся к уху:        — И пакли свои расчеши, не забудь. А сигареты с зарплаты покупать будешь, воробей.        — Поняла, — скромно ответила, застыв.        — Жду тебя завтра в десять на тренировочном полигоне, — отстал и пошел дальше по коридору.        — А почему в десять? — выкрикнула в след.        — Я не буду вставать раньше из-за малявки вроде тебя, — шикнул.       Девочка поджала губки и резво захлопнула дверь. Что ж, даже с таким нерадивым взрослым около, она все еще счастлива!       Потому что теперь живет за Синой, подле красоты и уюта.       Ходель прыгнула на кровать и обняла подушку:        — Я не верю! Сон! — прошептала тихо.