Ходель не носит юбки

      Он поднес сигарету к губам, затянулся медленно, с наслаждением, оставив в прошлом притворство: этот серый дым дурманил и успокаивал, что Оскар понял лишь к тридцати годам.       Девушка потянулась к нему, беленькой ручкой коснувшись мужского плеча, и остановилась совсем возле его лица, надеясь на поцелуй.       Но Вайсбрит, отодвинув ее от себя простым движением, сел.       Простыня, что до того оставалась натяженной, покрылась нежными складками. А легкое одеяло соскользнуло на темный паркет, задев пустую бутылку вина и осколки от, разбитого ночью, бокала. Сущая, но такая раздражающая, мелочь.       Эта девушка во всем была экспрессивной, со всеми этими звонкими и долгими стонами, жарким дыханием на шее и подростковой тягой к вниманию. Она бесстыдно просила большего, и стала противоположностью Ходель: с грязными словами, жестокостью и, боже мой, глупостью!       Как представительница старого дворянства, Диана оставалась схожей с веселым вальсом или, знаете, яркой луной. Ты любишь это всю ночь и устаешь под утро, желая окунуться в размеренность, отдых. Но Диана того не осознавала, и обидчиво просила любви.       Оскар перевел взгляд на картины, что висели тут давно и приелись: стоило бы заменить, как то делала мать, не выпуская художников из поместья. Но спешная жизнь Оскара не давала шанса на договор с кем-то, а Ходель не интересовалась такими высокими вещами.       Поэтому, наверное, он сбегал от нее к другим. И в каждой видел частичку жены, за которую хватался, как за воспоминания о прошлом. Целовал темные волосы, радовался шрамам, что обычного вгоняют в отчаяние, не страшился трости в руке. Но ни в ко не видел ее глубоких, небесных глаз: даже на бумаге передать их становилось невозможным.        — Оскар, — она едва наклонила голову, и спиральные кудри упали ей на плечи. Нагая, Диана показывалась слишком невинной, и Вайсбрита, возможно, колола за это совесть. Он же пользуется ей, хотя и не хочет останавливаться. — Оскар, ты бросаешь меня? Останься! — острый голос едва хрипел после ночных выкриков.        — Меня ждут, — пояснил мужчина спокойно, снимая со шкафа рубашку. Сигарета оказалась зажата меж зубов, он делать так не любил, ведь она гнулась. — На работе, — добавил после недолгой паузы, ловко управляясь с пуговицами.        — Оскар! Да разве я не лучше твоей работы? Твоего дома? Всем, ты не понимаешь, всем грустно за тебя! — она прислонила руку к груди и вытянулась вперед.       Вайсбрит лишь повертел головою и подошел к Диане, желая, чтобы девушка помогла с манжетами. Графиня принялась за работу без возражений, все не унимаясь в словах:        — Оскар, ты же в самом расцвете сил, зачем она тебе? Ты мог бы найти кого-то более достойного..! Сердце кровью обливается, когда вижу тебя на балу, держащего под руку жену! Ты очень великодушен, раз..! — голос ее полетел вверх, и девушка, откинутая в сторону, коснулась спиной кровати.       Диана задышала тяжело, боязливо и непонимающе глядя на Оскара.       А тот без тени сомнения ответил грозно, по-солдатски, как всякий офицер:        — Кажется, я не просил тебя открывать пасть.        — Но это сущая правда! Аккерман — монстр, а не женщина, тебе ли не знать? Все, все в курсе того, как она управляется с делами! Неужели ее такую можно любить? Все эти холодные взгляды! Да она презирает тебя, не ценит!       Оскар скривился, решив, что гнев, вылитый на эту девушку, не будет ей праведным. Она, рожденная в шелке и парче, не знала о том, как обходиться с реальностью.        — Неужели я похож на пленную принцессу? — спросил он почти ласково, с легкой усмешкой. — Моя жена достаточно умная женщина, чтобы спускать такие вот, как твои, слова. У нас, милая Диана, есть проблемы поважнее, чем какая-то любовь. Когда-нибудь ты поймешь, что в отношении не достигнуть взаимности и тогда вспомнишь наш диалог.        — Я красивее нее, — не унималась графиня.        — И доступнее, — хмыкнул Вайсбрит, затушив сигарету ногой. Он не переживал за прожженный ковер. — Ходель — это, — он приоткрыл дверь, но вдруг остановился, подбирая слово. — муза. С нее рисовать и рисовать. А ты, так, — обернулся. — набросок на салфетке.