Ходель не носит юбки

      «Ходелин» осталось в далеком прошлом, уже и Леви не мог себе позволить назвать дочь милым прозвищем. Ходель всего двадцать пять, но держится она не хуже всякой аристократки. К тому же, следуя современным веяниям, а не тем, старинным, что пропагандировались до восхождения Хистории на трон.       Аккерман была занята сильнее всего из домочадцев, несвойственно-смирно позволяя мужу вольности и не удерживая его дома. Всякая ругань на счет разведки и частых командировок на другой конец света прорастали в исключительных вечерних ситуациях, если паре хотелось кричать и бить фарфор, а потом, пиная носком туфли осколки, тихо извиняться. Иногда громко, с поцелуями… Тут все по настроению.       Особняк их семьи нельзя было назвать спокойным местом. Всегда в нем было нечто не то и не так, из-за чего людям становилось лишь веселее. Дорогое вино шло лучше, банкеты гремели, смех не уходил.       Как и говорил Оскар, застроили сад: большой, с арками, кустами роз, фонтаном в центре. Могли себе позволить, являясь одной из влиятельнейших семей на Парадизе. Такому росту поспособствовал фундамент в виде семьи Оскара и удачная, пусть и вынужденная, помощь Йегеристам с переворотом. И теперь Аккерманы в милости у правительства. А нужно было просто заплатить..!       Безмятежным островком не были даже их дети. Эндрю и Анна-Мария родились не в то время, чтобы завидовать их маленькой жизни. Переворот, геноцид и, постоянно занятые этим, родители. (Целое поколение, оставшееся без хорошего домашнего воспитания. Нужные, но не всегда, детки, отданные высокооплачиваемым учителям)       Шестилетний Эндрю познал то во всей красе, свежо воспоминание о гуле земли и порушенные дома. А еще — нескончаемые военные в поместье, пугающие мальчика. С пистолетами, с ПУПМ. Но в особенную дрожь его бросала хладнокровность матери. У нее были ровные плечи, глухо стучащая трость, и прохладный, как родниковая вода, взгляд.       Сын не плакал — тихонько сидел в углу, возле люльки сестрички, и повторял новорожденному младенцу: «Ты не бойся, наша мама умная! А наш папа и Леви такие сильные — они всех-всех сдохнут!». И извечно убирал темную челку со лба, которую стоило подстричь в прошлом месяце. Но он никому не давался, а мама, как всегда, оставалась занятая и редко появлялась дома. А если и приходила, целовала мальчишку в щеку спешно и бежала (насколько могла) в кабинет. Работать.       Анне-Марии повезло чуть больше. План Эрена выпал на ее младенчество — какие тут воспоминания? В полтора, когда маленькая произнесла свое первое «Папа», видела уже достраивающиеся дома, считая их за норму.       Оскар вернулся на Парадис, а девочка стала маленькой принцессой. Вайсбриту хватало сил и любви на всю свою семью, оставалось даже на работу и то, о чем упоминать совсем не хочется.       Если бы у детей спросили, кого они больше любят, получили бы ожидаемый ответ. Эндрю, смущаясь, выдал бы тихое: «Маму». А Анна-Мария, веселая, с пушистыми хвостиками: «Папу!».       Они и похожи были на того, кого всей душой обожали. Мальчишка — аккуратный, худенький, как тростиночка, с темными прямыми локонами, такими большими серыми глазами, будто небо с тучами. Ходил, озираясь по сторонам, ища, какую бы шалость сделать сейчас. А может, довести младшую до слез — уж очень ему нравилось, что мама тогда приходит и отчитывает. Ключевое слово «приходит».       А вот та самая младшая была ярким солнышком, с волнистыми «Вайсбритовскими» кудрями, которые было ужасно-трудно расчесать, и голубыми, но овальными, глазками. Девочка пользовалась отцовской любовью сполна и частенько падала на пол, била руками о землю, только бы ей купили новую игрушку. Все оправдывалось, Мария становилась совершенно избалованной девочкой.       Единственное место, где проказничать боялись оба, был дом Леви. Они не звали его дедушкой — странно так говорить, видя перед собой сорокалетнего, с хвостиком, мужчину.       Возвращаться на остров оставалось опасно. Воинов не жаловали, к тому же травма давала о себе знать. Капитан нашел место в другой стране. Возле постоянно кружились Фалько и Габи — подростки, что сражались с ним во времена геноцида. Их вот дети любили. Габи рассказывала веселые, немного жестокие, истории. А у ее парня-друга было чудесное занятие — корабли. Фалько собирал модели, да и сам в будущем хотел стать моряком, уже готовясь к поступлению в училище.       А когда Леви видел, как его внуки (О, Сина, он все еще не свыкся) кричат и дерутся, вспоминал Ходель. Да, у нее не могло родиться иных детей. Потому Аккерман любил их также, как ее: терпел редкие выходки, истерики и драки. Слушал поздним вечером про гусениц от Анны-Марии, держа голову ровно из последних сил. Ранним утром учил Эндрю заваривать чай, который пробовала младшая сестренка, причмокивая и радостно кивая: «Ужасно!». Ходель с такого смеялась так сильно, что не могла отойти следующие десять минут, пока Оскар ругал девочку и приказывал ей извиниться.

***

      Ходель наконец была дома: не в кабинете, в том огромном помещении, наполненным рыжими и красными оттенками, а в спокойной голубой детской спальне. Лунный свет падал ровно на пушистый ковер. Его купили не так давно, около семи месяцев назад, с рождением Анны-Марии. Потому ходить по нему босиком делалось приятным.       Женщина глухо прочертила тростью по паркету, и оперлась о нее, выглядывая вперед. В трех шагах была беленькая колыбель, достаточно высокая для обычных кроваток, с прозрачным поблескивающим навесом. Аккерман протянула руку, касаясь золотистых плоских игрушек, свисающих вниз. Те ударились друг о друга и зазвенели тихо, мелодично.        — Почему ты не спишь, Не́та? — произнесла, рассматривая крошечную малышку. — Время за полночь. Пожалей своих нянек, — Ходель улыбнулась одними уголками губ и коснулась девчачьих мягких волос. Они завивались в кудряшки, и всякий человек говорил, будто будут у Анны длинные косы. — Хотя, знаешь, зря что ли Оскар пол года дома не был? Вей из них веревки, Не́та, мы им платим.       Ходель подняла младенца, уже бессознательно произнося: «Иди к маме», — и прижала девочку к сердцу. Анна проследила за родительницей взглядом и улыбнулась ей игриво, уже настроившись на новые занятия, а может даже на сказку, но Ходель сказок не знала. Села в кресло неподалеку, оставляя девочку на коленях.       Мария сидела и лепетала бессвязно, указывая то на Ходель, то куда-то в сторону, будто жаловалась: «Представляешь, мама, представляешь!».        — Ты и лицо его не помнишь, наверное, — продолжала Аккерман свое. — Я ударю его, Анна, как приедет, честное слово - ударю, — Ходель выдохнула, и голова ее отяжелела, упав на плечо. — Бесит меня.       Тогда девочка сжала мамино платье, и Аккерман снова обратила внимание на малышку:        — Нета, укуси его, ладно? У тебя, вроде, два зуба. Не помню. Но и два хватит, — тихо засмеялась Ходель. — Знаешь, когда ты так смотришь на меня, кажется, будто понимаешь. Даже совестно материться, — она затянула бантик на ночной рубашке крошки. — Хотя, как без мата. У власти чертовы Йегеристы… Не представляешь, как я по папе соскучилась. По Леви. Эй, ты вообще помнишь все эти имена?       Девочка уже хлопала маленькими ручками по материнской ладони, и этот звук ей настолько понравился, что другие замечать Анна отказывалась.        — Пойти что ли Эндрю разбудить? Может, расскажет мне чего веселого. Хотя, среди ночи он скорее пошлет меня, — на лице появилась грустная улыбка. — Н-да, мать из меня никакая. А в чем моя вина? Вины то нет, правда? Я же стараюсь, так? — девушка посадила Анну удобнее, потому что девочка возилась и спадала вниз. — Пошли, Нета, к брату. Мы не спим, а он спит, не порядок, да?       Ходель поднялась медленно, хотя привыкшая к раненой ноге. К ночи колено начинало болеть сильнее, не спасали бинты, и потому без трости идти было плохим решением. Все это выглядело комично, особенно из-за Марии, которая дергалась и лепетала на ухо, словно хотела ускорить мать.       Но комната сына была совсем недалеко, на том же втором этаже, за такой же большой дубовой дверью. Женщина вошла внутрь, спуская Нету на пол. Девочка сразу поползла вперед, к чужим игрушкам — ее привлек красный-красный товарный поезд.        — Эндрю, доброй ночи, — Ходелин склонилась над кроваткой малыша.       Трехлетка поморщил носик, сжал глаза и сильнее накрылся одеялом.       «Эндрю-ю-ю!», — продолжала Аккерман, улыбаясь шире. И потянула за одеяло.       Мальчишка, оставшись без тепла, бессовестно завернулся в простыню, прижимая подушку к лицу. Он еще надеялся на сон, но матушка, к которой пришла скука, была сильнее.       Женщина села на край кровати и тронула мальчишку за плечо:        — Вставай, давай, я пришла!       Он заныл в ответ, приоткрывая глазки. В комнате стало прохладно, и мальчишка, пораженный гневом, этого не заметил:        — Ты чего меня будишь? — затараторил он по-детски. — Дура!        — Ой, какой! Ой, какой! — всплеснула руками Ходель. — Все, я обижена.       Эндрю приподнялся, двигаясь к маме, и поцеловал ту в щеку осторожно. Это было его извинением. Сразу после сел поудобнее, поджал ноги и стыдливо сощурился на сестренку:        — А эту гусеницу ты зачем притащила?        — Нам с Нетой не спится, — пояснила девушка, и голос ее стал выше. — Мы пришли к тебе.        Эндрю рассмотрел материнское самодовольное лицо. Конечно он любил ее всем сердцем, но мог ли, правда, продолжать такое, видя за окном луну — не солнце?        — Няня говорила, что мне нельзя не спать ночью, — кивнул.        — Я главнее няни..! Знаешь что, а пойдем есть торт? Так мне грустно, конечно, хочу торт! Интересно, Нете можно? Ах, какая разница - зубы же есть - а значит и торт можно. Нета-а-а! Разворачивайся, ползи сюда!       Мальчик ненадолго сгорбился, не обращая внимания на колкую челку: ему стало жалко свою маму. Она очень скучала по Оскару и места себе не находила, хотя и говорила о том только с Анной. Эндрю сначала думал, будто то специально — ее больше любит, ей больше доверяет.       А затем нечаянно осознал: маленькая Нета не задаст вопросов, разворотив душу. И вот мальчик тоже не задавал…