Таракашка

Колкий сумрак раннего утра. Тишина заполняла небольшое пространство комнатки так плотно, что казалась материальной. Возьми — да потрогай эту вот тишину. В тандеме с теменью воздух меж четырёх стен действительно казался чем-то осязаемым. Из-под толстого пухового одеяла выглядывала тёмно-рыжая макушка. Она настолько контрастно резонировала с пожелтевшими драными обоями и серой спинкой железной койки, что казалось, будто макушка эта — вырезанная из детской книжки иллюстрация. Но стоило нарушить всепоглощающую тишину резким свистом вскипающего чайника — как яркое пятнышко ожило и стало недовольно ворочаться под тяжестью одеяла. Спустя несколько минут раздался шлёпающий звук босых ног и на кухню выплыла сонная девочка лет двенадцати, волоча за собой скомканный пуховый кокон. — Добрейшего утра, — мужчина с изрядной сединой на висках и серебристой серьгой в левом ухе глянул на белёсую тучу и хмыкнул, — Не волочи одеяло по полу. Что за манера таскать его всюду за собой? — Холодно потому что, — брови девочки съехались к переносице, а ноздри недовольно раздулись, — Мама уехала? — Да, — глаза мужчины перестали сверлить вновь прибывшую и вернулись к газете, которую тот всё это время держал перед собой. Девочка подошла к плите и сняла с конфорки металлический советский чайник. Узор в крупный белый горох на красном покрытии уже изрядно подстерся. Но зато этот чайник был едва ли не единственным ярким пятном на этой кухне. Рыженькая ловко стащила чашку под цвет чайника с полки и вскоре на столе её дожидался свежезаваренный зелёный чай. С момента её прихода на столе уже стояла тарелка с жареной яичницей и одной подрумяненной мясной сарделькой. Девочка села на табурет, сложив ноги, что называется, по-турецки, и принялась колупать завтрак: — Пап, зачем ты желтки проткнул? Я люблю глазунью. — Варь, тебе сколько лет? Вставай раньше и готовь себе сама, — отец перелистнул газету. Новости явно его не впечатляли, вид у мужчины был скучающий. Девчонка готова была поклясться россыпью веснушек на своём вздёрнутом носу — после заголовков папа даже не вникал в текст. Читал по диагонали, как Максим Горький прописал, — Тебя подвезти? Варя неожиданно встрепенулась, поёрзала на табурете и с полными щеками горячего чая, будто позабыв проглотить, уставилась на отца: — Тебе вернули права? Мужчина вытащил из нагрудного кармашка безразмерной клетчатой рубашки пластиковую карточку, на которой свежей краской было напечатано: «Водительское удостоверение» и ниже — «Шиляева Константина Петровича». — Круто! — Варя потянула к карточке руки, но отец сразу отправил права обратно в карман, отрицательно покачав головой. Мол, «Документы — детям не игрушка». Насупившись, девочка вернулась к остывшей яичнице. — Новьё, — Константин Петрович жестом руки стал подгонять дочку, чтобы та скорее справилась с едой, — Новые достать было проще, чем отвоёвывать старые. — Ты их купил? — Варя наколола на вилку большой кусок сардели и, откусив, подняла глаза на отца. Не то разочарованный, не то осуждающий взгляд встретился с уставшими смуглым лицом мужчины. Брови Константина Петровича медленно поползли вверх, а затем стремительно нахмурились. — Ты, главное, не ляпни кому из своих новых одноклассников. Иначе мне придётся до города кататься на твоём трёхколёсном велике. — Вот уж вспомнил! — веснушчатые щёки порозовели. Варя долго училась балансировать на двухколёсном велосипеде и в свои лет пять очень стеснялась того, что каталась на «Стрекозе», пока все остальные ребята давно перешли на мазёвые «Школьники». Мужчина отложил газету, потёр ладонями выцветшие старые джинсы: — Давай шевелись, дщерь*. «Жуй-жуй, глотай», — после невпопад процитированному Ералашу, он добавил на выходе из кухни, — Жду тебя в прихожей. — Я сама пойду, — буркнула Варя, прикончив сарделю. Яичница осталась нетронутой. * Девочка стянула с головы шапку, как только парадная дверь со скрипом захлопнулась. Близилась зима, на улице было не столь холодно, как слякотно. Хотя южным народам пришлось бы в деревне несладко — минус два в конце ноября не каждому по душе. Высвободив рыжую макушку, Варя засунула шапку в портфель. Главное сделать вид, что будешь в тепле до самой школы. А за порогом можно и избавиться от колючей шерстяной ушанки. Варя шагнула во двор и вскоре покинула территорию своего дома. Дни становились короче, но пока ещё девочка добиралась до школы засветло. Лучи восходящего солнца осветили рыжую макушку и она засияла медным оттенком. Девочка шагала, закинув на острое плечико кожаный ранец. На шее болтался ярко-красный шарф, самый любимый из всех, что некогда связала для неё бабушка. Из всего обилия розовых шапочек с завязками под подбородок и юбок с пайетками — красный шарфик из сшитых бабушкой вещей был даже… Стильным? По крайней мере, Варя считала именно так. Под резиновыми сапогами хлюпала слякоть и иногда школьница специально топала с особым усердием, поднимая брызги. Ранним утром посёлок выглядел не очень мрачно — розовые лучи рассвета отражались в окнах хилых домиков. «Романтика…» — Варя умиротворённо втянула морозный воздух. Не прошло и двух недель, как семья Шиляевых переехала из одной глуши в другую. Варя не очень понимала, отчего родителям приходится менять одинаковые на вид дома, но на вопросы девочка никогда не получала вразумительных ответов. Поэтому, сменив четвертую школу, она оставила попытки добиться объяснений. С новым переездом отец вообще перестал работать. Варя знала, что по специальности папа — биотехнолог. Но последние годы он с головой ушёл в музыку и перебивался только редкими и малоуспешными турами по городам России. А мама, напротив, почти не появлялась дома, уезжая работать вахтами в северные города на пару месяцев. К школе Варя сразу решила не привязываться. Всё равно она уедет, если не через месяц, то через полгода — точно. Да и к чему привязываться? — «Рыжая-бесстыжая»… — девочка сморщила носик, — Ну и подумаешь! А сам-то… Не лицо, а гнойник. Беседуя с самой собой, идти было веселее. Девочка пнула камушек и тот плюхнулся в лужу. — Я хотя бы читать нормально умею. В шестом классе по слогам! Позорище… Размышления о недалеком однокласснике Семёне прервало что-то совершенно странное. Варя оторвала взгляд от месива снега и земли под ногами и увидела картину достойную сценок «Кривого зеркала». У ржавого турника стоял мальчик в очень неестественном положении: очевидно, что он лизнул железяку и намертво к ней прирос. Девочка подошла ближе, чтобы убедиться в увиденном. Действительно — парнишка в чёрной куртке и дурацком тоннеле-капюшоне попался в ловушку хитрого железного турника. Варя не сдержала звонкого хохота, но мгновенно спохватилась и зажала рукой губы. Пунцовые от мороза щёки надулись не то от набранного в рот воздуха, не то от смешинок, что застряли в горле: — Это ещё что такое? — девочка подошла ближе, продолжая трястись от смеха, — Совсем дурачок? Вблизи она смогла рассмотреть лицо мальчика — точно монголоидной расы. Варя не шибко разбиралась в национальностях: казахи, киргизы, буряты, якуты — все на одно лицо. К тому же Шиляев старший любил выкинуть фразочки по типу: «Этих китаёз фиг разберёшь. Будто на одной фабрике их делают». Раскосые глаза злобно зыркнули на непрошенную гостью. Чёрные, но не глубокие и смышлёные, а колкие, с хитрецой, точно у первого оперившегося в гнезде галчонка. На лоб спадал чернявый густой чуб и, кажется, парнишка давно не мыл голову — не особо-то и пушилась эта уморительная чёлочка: — Свали отсюда! — отчаянно крикнул пленник, махнув рукой, будто намереваясь оттолкнуть девчонку телекинезом. Дёрнув языком, он громко выругался, — Ай, сука, больно, на! Варя резко перестала смеяться и скривила губы. С грубиянами у неё разговор всегда был короткий: — Хам, — отрезала девочка и скинула с плеча портфель. — Поуци есё меня, на! Но девочка проигнорировала ответный комментарий и расстегнула сумку. Достав оттуда желтоватый пластиковый термос, она открутила крышку и налила в неё немного содержимого. Из новообразовавшейся кружки повалил пар. — Умолкни, а то так и останешься тут, пока язык не отсохнет и сам и не отвалится, — Варя подошла ближе и обдала язык дурачка горячим чаем. Пусть мальчишка не обладал светскими манерами, но Варя верила — добро возвращается. Мальчик моментально отодвинулся от турника и вытер рот рукавом. Теперь девочка заметила, что у него не хватает двух передних зубов, что повергло её в состояние лёгкого шока. Чего-чего, а такого за время своих переездов Варя не видала. Стоматология, как наука, что, до посёлка ещё не добралась? Деревня застряла во временах Средневековья? Лишь мысль: «Некрасиво глазеть на недостатки человека» … смогла отрезвить Шиляеву и вывести её из секундного ступора. — Ты обозгла мне язык, — мальчик надвинул шапку на лоб, прикрывая чернявые волосы. Варя закрыла термос и спрятала его обратно в портфель: — Ты совсем глупый? Так бы и стоял тут до ночи, — девочка покрутила пальцем у виска. Весь вид мальчишки говорил об одном — хулиган. Неопрятный, беззубый, шепелявый и грубый. — Ну и сто, на? — А то! Целоваться на железяке учился, что ли? — Отвали, на! — мальчик сунул руки в карманы растянутых мешковатых джинс, развернулся и побрёл прочь, раскидывая слякоть носками ботинок. Варя проводила его строгим взглядом, гордо затянула шарф потуже и вышла обратно на тропу к школе. Если таких детей в посёлке большинство, то никаких друзей рыженькой здесь не сыскать! — Отвалю, отвалю… * Две недели назад Варю посадили за вторую парту у окна. Ей повезло — тогда заболел мальчик, который раньше занимал это место. Учительница была слишком уставшей, чтобы разбираться, поэтому приказала новой ученице сесть туда, а отсутствующего заочно пересадила за заднюю парту. Варя была рада — ей нравилось глазеть в окно на скучных уроках. А на задних рядах всегда было шумно и воняло потом. От Семёна по большей части. Девочка сделала вывод — новые ребята в школе это не редкость. На Варю почти никто не обратил внимания. Будто она не человек, а тень. Только задиры не могли уняться: — Рыжий таракан! — талдычил Семён, тыкая в сторону Вари толстым пальцем, — Прямо как ржавчина, ха-ха-ха! Никто не поддерживал его насмешки, потому что издеваться над девочками было не в почёте. Да и Варя не реагировала на гнилые шуточки, поэтому жирдяю со временем стало куда интереснее побить какого-нибудь тощего мальчика, а не тратить скудный запас острот на «таракана». Среди девочек Шиляева тоже не пользовалась особой популярностью. Компашки уже сформировались и не желали принимать новую подругу. Общались с девочкой в основном из-за списывания — Варя неплохо училась, на твёрдые четверки, а то и на «отлично». Да и рыженькая не особо горела желанием влиться. Она по-прежнему тешила себя мыслью об очередном переезде. По окончанию очередного учебного дня, Варя накинула пуховую курточку и вышла во двор школы, готовясь к дальнему пути домой. Шею как-то неприятно сквозило, девочка поправила ворот и поняла, что чего-то не хватает. «Шарф!» — осенила внезапная мысль. Варя покрутилась на месте, оглядывая землю — шарфик мог просто соскользнуть. Но его нигде не было. «Видимо, оставила где-нибудь в классе. Или на подоконнике… А если класс уже закрыли? Блин…» Шиляева развернулась обратно к зданию школы, как взгляд зацепился за яркое красное пятно где-то вдалеке. Да, это определенно он — большой комок крупной вязки в руках… У Семёна. Варя мрачно вздохнула. Трогает такую прекрасную вещь своими мокрыми холодными лапищами. Семён, смяв ткань, шёл в компании двух мальчиков по габаритам вдвое тоньше его самого. Девочка видела их со спины — они вразвалочку направлялись за угол школы. Варе стало не по себе. Ей было очень жалко шарф, она считала это самой красивой вещью своего невзрачного гардероба. Но так же ей было жалко себя — столкнуться с Бабуриным лично, ещё и в сопровождении таких же отморозков… Желание отвоевать милую сердцу вещь было сильнее. Троица скрылась за поворотом и Варя быстрым шагом направилась за ними. Завернув за угол, глазам Шиляевой представилась картина, увидеть которую было очень ожидаемо: один из мальчишек, который всё ещё меньше Семёна, но коренастее третьего, подносил зажигалку к сигарете во рту Бабурина. Рыжую макушку было сложно не заметить, толстяк дёрнулся, но тут же вернул самообладание: — Брысь отсюда, дохлядь! — по тону Семён был разозлён сильнее обычного. Видимо, не обрадовался тому, что его застукали за курением. Двое его братков повернулись к девочке и теперь её сверлили три пары холодных недовольных глаз. Одна из которых оказалась знакома. Но Варе было не до мальчика, «который целуется с турниками». — Отдай шарф и я никому не скажу, что ты куришь! — девочка сделала ещё пару уверенных шагов вперед. Она подумала, что шантаж — это правильное решение. Но Семён неожиданно громко загоготал. — Не расскажет! Ха-ха-ха, дегенератка! — Бабурин ухватился за живот и согнулся от смеха, который больше напоминал скрип старой калитки, — Вали давай, таракашка! Варя подавила ком в горле. Она смотрела, как любимый шарф наполовину размотался в твёрдой хватке прыщавого и один его край измазался в слякоти. Тот самый, кто поджигал сигареты, с силой треснул Семёна по плечу и Бабурин тут же умолк. — Уйди, — кинул он небрежно, глядя Варе в глаза. И тогда у девочки задрожала нижняя губа. Втайне она надеялась на помощь со стороны дружков обидчика, но, видимо, зря. Шиляева собрала все силы на твёрдость в голосе: — Отдай, — она требовательно протянула руку вперёд. Глыба, именуемая Семёном Бабуриным, двинулась к ней. Жирная масса нависла над хрупким силуэтом рыженькой и ткнула её в плечо кулаком. Не сильно — но достаточно, чтобы напугать до чёртиков. — Ва-ли. Ду-ра, — по слогам прошипел Семён и парой неуклюжих движений повязал красный шарф на свою маслянистую шею. У Вари забегали глаза в поисках хоть какой-нибудь подмоги. И, как ей показалось, нашли: — Я помогла тебе! Почему ты не заступаешься? — девочка уставилась на узкоглазого, который уже успел припрятаться за спину третьего и натянуть капюшон по самый кончик носа. Семён обернулся и вытаращил крохотные глазёнки на беззубого. — Бяша, это чё? — сохраняя лёд в голосе, третий исподлобья посмотрел на братка. Бяша зарылся носом в воротник чёрной куртки. Было ощущение, что он хочет провалиться под землю, но точно не быть здесь и отвечать на вопрос. Из капюшона донеслось какое-то невнятное мычание. — Да хватит мямлить, как овца недорезанная! — приказал мальчик и тряхнул узкоглазого за шкирку. — Рома, да она сама полезла! Отвецяю, на! Варя растерялась. Рассказывать о том, как человек прилип языком к железяке на морозе — это всё равно что подписать приговор на издёвки. Но думать ей долго не дали. Рома отпустил товарища и понимающе кивнул: — Вон оно чё. Гони бабки тогда. — Да бля, я продерзался сколько договаривались, на! — А чем докажешь? Бля буду, Бяша, гони бабки или хуже будет. Рома двинулся на узкоглазого и тот стал нервно рыться в карманах. Насобирав горсть монет, он высыпал их в протянутую ладонь. — На полтос спорили. — Всё сто есть, на, — Бяша вывернул оба кармана. Варя совсем опешила: — Так вы это… На спор? Тут очнулся Семён. Он вновь развернулся к рыженькой и пихнул её животом так, что девочка пошатнулась и едва устояла на ногах: — Не твоё дело, манда рыжая. Сдрысни! — Сёма, ты с этим шарфом хуже педика, — раздался спокойный, но настойчивый голос Ромы, — Отдай ей. У Бабурина забегали глазёнки. Он будто просчитывал, как выполнить указание и одновременно не выглядеть дураком. Ничего разумнее к нему в голову не пришло, как стащить с себя шарфик и кинуть его в лицо Варе как раз мокрым от слякоти местом. Девочка ухватилась за ткань, как за самое дорогое, что у неё было. Её переполняли смешанные чувства благодарности Роме и проклятий всей троице. Ноги стали ватными от пережитых эмоций страха, гнева и бессилия. Получив шарф, Варя кратко кивнула Роме и, бросив напоследок полный неприязни взгляд Бяше, развернулась и пошла прочь. Семён громко схаркнул в сторону рыженькой, плевок шлёпнулся в сантиметре от её сапога. * Вечер прошёл за отстирыванием любимого шарфа. Варя делала это вручную, стиральной машинки в этом захолустье не было. А если бы и была, то вряд ли справлялась бы со своей задачей. Электричество и так работало через раз. Девочка возилась по локоть в мыльной воде, отколупывая ногтями засохшую в пряже грязь. Если честно, любовь к красному шарфику ослабла. Семён осквернил его своими мясистыми пальцами, своей сальной шеей. Варя думала, что теперь каждый раз, надевая его, ей придётся вспоминать события сегодняшней перепалки. Вспоминать перекошенные злобой рожи, грубую ругню и оскорбительный плевок Бабурина. Хлюпанье воды немного заглушало мелодию гитары, которая доносилась из кухни. Константин Петрович репетировал каждый вечер. Но с каждым днём он делал это всё тише и неохотней. Возраст давал о себе знать — лет до тридцати пяти Шиляев ещё тешил себя надеждами обрести славу и стать звездой российского рок-общества. С каждым годом было яснее, что его музыка не принесёт заработка. Уделом Константина Петровича стали кабаки и пивнушки. Иногда его звали даже в Москву, но общей выручки едва ли хватало на бензин в обратную дорогу. Закончив со стиркой, Варя повесила шарф на веревку для белья под потолком и смахнула растрепавшуюся чёлку с влажного лба. Звуки гитары прекратились и теперь за стенкой было слышно неразборчивый бубнёж: отец начал говорить с кем-то по телефону. Варя приоткрыла дверь ванной, чтобы расслышать беседу получше. Любопытство часто подталкивало девочку на опрометчивые поступки. Но сейчас она не услышала ничего особенного: — Да, свободен. Конечно. По какому адресу? Секунду, я запишу, — наступила пауза и шорох, отец искал ручку, — И в котором часу ещё подскажите? Ага, да, спасибо. Варя тихо выползла из ванной и побрела в свою комнату, как в кухонном проёме показался папа: — Варя, мне нужно будет… — Уехать. — Да, верно. В Саратове нужно записать музыкальные дорожки для рекламного ролика. Завтра вечером… — Пап, у меня вопрос, — Варя подняла глаза на отца, — А что такое «манда»? Брови Константина Петровича поднялись в удивлении. Пару секунд он молчал, а затем резким тоном спросил: — Где ты это услышала? Девочка только пожала плечами. Это было самым простым способом закончить дурацкий разговор про отъезд отца. Подобные беседы всегда были примерно одинаковыми: «Я уеду, хорошо себя веди, картошка под раковиной, яйца в холодильнике, школу не прогуливай». Обычно это сопровождалось неловкими паузами, папа всё не мог привыкнуть общаться с дочкой. Раньше им почти не приходилось сталкиваться дома, Константин Петрович работал сутками напролёт. Теперь он поменялся местами с мамой. — Варвара, откуда? — голос Шиляева вернул Варю в реальность, — Тебя кто-то обзывает? — Нет, у меня это на парте выцарапано. — Это очень грубое выражение, — отец хмурился, — Если кто-то обидит тебя этим словом — можешь смело дать ему кулаком в глаз. Варя улыбнулась, представив Бабурина с фингалом. За что папе спасибо — так это за то, что он всегда учил стойкости, а не пытался уберечь её от всех невзгод. — Обязательно, — девочка зашла в свою комнату, продолжая блаженно лыбиться. Частые отъезды отца и отсутствие дома мамы научили Варю самостоятельности. Ей нравилось проявлять себя, как взрослого человека, поэтому она ничуть не расстроилась из-за папиной командировки. Но внезапно промелькнула мысль: «Это первый раз, когда я останусь одна в новом доме…» — картинкой всплыли разборки с хулиганьём и всепоглощающая утренняя тишина тёмной комнаты. Ладошки похолодели, но Варя быстро стряхнула навязчивые домыслы. «Первый, но наверняка не последний».