Ночь (La Notte)

Спиздить коралловую помаду в «Иль-де-Ботэ» (не потому, что сторублевок по карманам не хватало, а потому, что так было веселее, не правда ли?), полчаса поерзать костлявой задницей на пуфике в маминой спальне, старательно рисуя отражению в зеркале рот виктимного мальчика, припухлый, блестевший влажно, будто злые дяденьки сначала нахлестали по губам, а после не меньше часа спускали и снова привсовывали, - домашняя заготовка от Никиты Павлова. Максим иногда представлял себе это видео. Два этих видео. В первом, выложенном на Youtube ролике белокурая херка с грудью-нулевкой и натертыми кубиком льда сосками торопливо рылась в косметичке. Выуживала на свет клубный – блеск, капли для глаз, тушь и бледно-розовый «Макс Фактор Липфинити». Раскладывала свои богатства на мраморной поверхности раковины в мужском туалете. С маниакальной тщательностью восточного каллиграфа. Как совершенную композицию бамбуковых палочек для медиативного сада дзен. Шоу начиналось гораздо раньше, когда из неонового морока большого города принцесса с взлетавшим над детскими коленками воланом юбки вплывала в зал. Стряхивала с птичьих плеч шубку из шиншиллы, прищуривалась, осматривалась (всё – сразу, всё – сейчас) и, убедившись, что «нужные» заметили ее появление, в засос целовалась со свитой личных пажей. Притягивая взгляды, поднимая члены и демонстрируя навыки, влезала узкими ладонями в тесные джинсы «милых мальчиков», не потому, что ей это нравилось (иногда – нет, иногда – да), а потому, что должна была играть свою венценосную роль. В мужском туалете она собирала волосы в небрежный пучок на затылке, закалывала светлые прядки шпильками, с минуту покусывала губы, чтобы те хорошенько распухли, и после, уперев ладони в зеркало, смотрела отражению напуганного мальчика в глаза. Камера невидимого оператора не фиксировала для пользователей Ютьюба этого недолгого замешательства, этого страха бездомной дворняги, которую через минуту у мусорных баков обольет бензином и подожжет зажигалкой дворовая гопота. Камера замирала на двери крайней кабинки, где под шумное сопение, хлюпавшие звуки и постанывание «Соси, сука, блять, давай, соси, резче» очередной папик с приспущенными штанами трахал в рот очередного малолетнего придурка, по дуге обводила плитку пола, блестящий хром кранов, жидкое мыло, возвращалась к зеркалу над раковинами и приклеивалась фокусом к треугольнику бледного лица. Напуганного до икоты мальчика там уже не было. Херка, дразня зрителей по ту сторону монитора, посылала им воздушный поцелуй «От Никиты, с любовью», подкручивала белой тушью ресницы, раз за разом сжимала и разжимала губы, чтобы «Макс Фактор Липфинити» лег без изъянов, несколько мгновений репетировала жеманную улыбку капризного ребенка/ папиной дочки/твоей маленькой принцессы, наконец, под первые, еще далекие аккорды «Sleeping with Ghosts» вывинчивала столбик ярко-красной, спизженной, и вела широкую алую черту. Глаза ее никогда не блестели предвкушением, ожиданием, возбуждением. Лишь иногда во тьме расширенных зрачков белой точкой отсвета вспыхивало отвращение. Будто черную бархатную картонку иголкой прокалывали, пуская в абсолютную темноту далекий прожекторный луч. Но пользователи Ютьюба не могли этого заметить. Низкое качество видео скрывало от них истинную картину вещей, а желание видеть лишь то, что они хотели увидеть, приводило к полной слепоте. Всё их внимание волнами от капель дождя на лужах расходилось по внешности, а не по содержанию, по яркой упаковке, а не по наполнению подарка. Дрожавшая от жадности рука тянулась к иллюзии, фейку, мишуре. Павлова нельзя было обвинить в глупости, в голодной алчности к красивой жизни, которая появлялась у каждого безмозглого щенка, стоило только этому щенку попасть в королевский ампир. Никита, случайно знакомый Максиму, ампира не любил. Не протягивал пальцы к дешевой позолоте, крикливой роскоши и устрицам на фарфоровых тарелках. Никита, не случайно знакомый тусовочным клубам столичных любителей мальчиков, был красив. Красив той острой, пограничной красотой, которую селебрити готик-рока полностью сжигали к двадцати двум годам тяжелыми наркотиками, СПИДом и клиническим бессмертием. Он был щенок породистый, не дворовый, с узкими кистями, с тонкими руками, изгибом шеи, совсем как у белой, беззащитной горлинки. И в этом необычном ролике-репетиции-откровении, нестандартном ролике среди мусора «ЮТьюба» пробуждал лишь одно звериное желание: поставить плейлист на бесконечный репит, внедриться в оптоволоконную сеть, пройти через магистрали, оказаться рядом, там: нагнуть, задрать капроновую маечку на лопатки, сдернуть вниз широкий ремень. Получить его. Всего. Без остатка. Надеть ошейник рук, посадить на поводок, обладать им, единственным в своем роде, неповторимом, в самой низменной форме – форме бешеной ебли двух потерявших человеческий облик животных, снова и снова, дыша через раз. Желание не проходило и после, когда видео заканчивалось, последний кадр выгорал белым, и сервис заботливо предлагал на выбор новый клипарт. Никита возвращался в зал. Эффект красной помады на по-детски припухлых губах превосходил все самые смелые ожидания. Ценителей, конечно. Они, змеями, заколдованными флейтой факира, могли смотреть на херку часами, ловить каждое ее движение и истолковывать каждое ее движение манящим знаком. Тайным шифром. Кодом. В розовых лучах софитов, в пульсаре бесконечного летнего транса видеть стылое небо зимнего вечера, стеклянный наркотический снег. Никита умел создавать сосущую пустоту. Волшебную сказку. Под пепельными облаками забытого, увиденного перед самым рассветом сна царевна вкушала дурманную сладость отравленного золотого яблока. Семь гномов хоронили Белоснежку в хрустальной колыбели. Принцесса колола палец веретеном. И сказка с порно начиналась. Павлов завораживал. Центрировал линии взглядов, собирал их точно линза, чтобы разложить белый свет на радугу цветов. Ему нравилась власть. Сладкое упоение, свербящее в носу чувство, давящая тяжесть в паху. Он выбирал жертву, дразнил ее, исчезал из поля зрения и вдруг разрезал разгоряченную толпу, шел к тебе. Парение алого перышка над прозрачным льдом январской реки. Парус, наполненный горячим дыханием ветра. В тугой паутине музыки. Голоса стихали, отдалялись, обращались в невнятный гул. У стен появлялась внутренняя глубина. Ты попадал в стереограммное пространство, в тайное королевство, где на алмазном троне, пока совокуплялись рабы и паладины, потешался юный, балованный король. Максим не знал, почему это происходило, почему Павлов, никогда не нуждавшийся ни в деньгах, ни в привязанности, окруженный влюбленными в него пажами, стареющими папиками и заполнявшими время друзьями, всегда шел через сведенную с ума трансом и выпивкой толпу. Никита не был безмозглым щенком, «три класса образования, две извилины, только ебля». Никита был таким, что иногда хотелось вцепиться ему в руку, дернуть назад, в самом деле нахлестать по щекам с криком: «Остановись. Падаешь. Падаешь, зная, что дороги назад нет». Но он садился рядом с тобой в баре, смеялся над дебильными шутками, показывая мелкие жемчужные зубки, и всё, о чем ты мог думать, глядя на эти влажные губы – его, кто-то, в рот, сейчас. Выдохнув. С невыносимым наслаждением. Кончил. Не передергивало отвращением – блядь, давалка. Напротив. Потоком горячего алкоголя с пряностями устремлялось в кровь. Шарашило по вискам. Кружило голову. Обдолбано. Пьяно. Дразнящий взгляд сбоку, из-под ресниц, две близняшки-родинки на матовом виске, белые клинья волос и – рот, красный, манящий: до боли, до синяков стиснуть узкое запястье, через людской вал увести за собой, закрыть дверь, не в силах терпеть, рывком поставить на колени, расстегнуться и трахать, трахать, глубже, не позволяя выдохнуть и притягивая за затылок рукой. Стремление разрушить храм, низвергнуть идола, уничтожить то, что мучило? Нет. Лавина грязных мыслей: его можно, как захочешь, потому что кукле понравится, потому что кукла разрешит. Никиту хотели. Хотели уже тогда, когда Максим впервые приехал в «Гавану», и цвет волос еще оставался свой, не вытравленный перекисью, не белый, и мамина помада лишь легкими штрихами очерчивала контур теплых, смеющихся губ. Но у медали, как бы она ни сияла, всегда была другая сторона. Реверс. Исподнее. Изнанка. В другом ролике, на «ЮТьюб» не выложенном и снятом на профессиональную камеру для частной коллекции старого педераста, та же херка в чем мать родила лежала в луже спермы на полу. Лежала с запутанными, слипшимися волосами, шипящим свистом вместо дыхания и судорожно сжимавшейся грудной клеткой: дуги ребер, мучительно опадавший живот, глухие выдохи через раз. Брайан Молко на саундтреке к видео пел о правде – «See you at the Bitter End». Херка глотала напитанный потом, спермой и сигаретным дымом воздух по-настоящему распухшими губами, напрасно пыталась оттолкнуться от лакированных дощечек скользкого пола, подняться, добрести до рамы и выйти из окна. Она хотела только одного: чтобы ее просто бросили, просто оставили в покое. Но дорвавшаяся до бесплатного королевского тела толпа специально приглашенных статистов уже не могла остановиться. Принцессу снова ставили на четвереньки, на расстеленную простынку, сажали верхом, поддерживали под руки, засовывали очередные члены в рот и заставляли двигаться, сосать. Не получившие свой кусок пирога с именинной свечкой ждали очереди, вздрачивали, глядя, и лениво пересмеивались. От пота, чужой слюны, чужой спермы тушь стекала по острым скулам низвергнутой принцессы извилистыми черными дорожками, помада размазывалась окончательно, превращая дерзкую улыбку красавицы в безумную ухмылку киношного Джокера, а птичьи плечи мелко, конвульсивно трясло. Максим знал: все это было правдой. Горькой правдой. Никита сливал папиков. Не сразу начал, но все-таки начал. Думал, что ему все можно, думал, что он – король. Но корона его была из ржавого железа и носилась всегда лежа, голышом. С небес опустили быстро. «Сучку» поймали, привезли на одну из хозяйских дач и наказали. Пустили по кругу, на камеру, еще не избивая, не портя товарный вид, но так, чтобы она научилась «хорошим манерам», поняла навсегда – она только «сучка», блядь, говорящая «да», и что это никогда не было лишь забавной игрой. «Не наиграться в чудеса». По-настоящему губы у него были узкие, бледные и всегда шероховатые, обветренные. В ту первую и единственную ночь Максим снял комнату в отеле. Случайно увидел в зеркале, как Никита их торопливо вытирал. Не аккуратно, салфетками «Клинекс», с жеманством принцессы, а быстро – тыльной стороной ладони и полосатым рукавом кофты. И так, чтобы Михайлов не заметил. Максим сделал вид, что не заметил. Включил лампу на столике, стянул свитер через голову, с нежной лаской провел большим пальцем по точеной скуле. Шел звонкий весенний дождь. Драпировал улицы под окнами блестящим занавесом холодного тумана. В зыбком стекле парили в невесомости черные ветви расплывчатых деревьев, реклама плазменных Bravia дома напротив, танец теней. Максим притянул Никиту к себе. Всей грудной клеткой, всеми легкими сразу вдохнул шедший от него аромат юности, ландышей, весны. Мальчишка был красивый. Этой еще не подчеркнутой ни тушью, ни блестками, но уже особой, на грани красотой. Гибкий и угловатый. Острый и колючий. Не устоять. Не удержаться. Поймать за кисть, целовать – долго, до обморока, исследуя улыбавшийся рот языком. Блестящие глаза. Обветренные губы. Близняшки-родинки на матовом виске. Всего его, угловатого, сладко пахнущего дождем, кожей куртки, мёдом, цветочной нектарной пыльцой. Самой весной, наверное, растрепанной, неуютной, но после долгой черной зимы такой необходимой – не надышаться, не наглядеться, в желании выпить ее одним глотком, ощущать в губах мучительные напряжение и боль. Никита в ту ночь, конечно, врал, что ему уже исполнилось двадцать, что делал так много раз, трахался по отелям, но все они врали. Максим никогда не мог этого понять: желания непременно обмануть, придумать себе шлейф «порочного прошлого», когда одного взгляда было достаточно, чтобы догадаться: максимум восемнадцать, чистый, как белая бумага неисписанных страниц. Невинное дитя. Никита тогда еще не умел плавно опускаться на коленки, убирать волосы за уши, чтобы не мешали, языком надевать резинку на чужой член. Лаская, возбуждая. Не умел ни сдерживаться, ни торопить оргазм. В смятых простынях, уже после секса, прижавшись к груди Максима щекой, сгибая и разгибая ему пальцы, рассказывал о своих полудетских мечтах. Шепотом. Заглядывая в глаза и улыбаясь. О том, какие дуры девчонки. О том, что прочитал «В круге первом» и это страшно. О том, что есть музыка, и есть Музыка. Начитанный мальчик. Весенний. Летуче-радостный. Умный, но такой домашний, такой неопытный и поэтому такой наивный. Влажный кленовый лист с острыми зубчиками на кромке, приставший к подошве. Болезненно красивая на сыром асфальте, скатившаяся с ветки под ноги канадская звезда. Максим под тихие стоны трахнул его еще раз. Медленно. Чувствуя, как он выгибается навстречу, уплывает, тонет. Никита тогда не умел ничего. Только принимать, отдавать, подставляться. С удивлением посмотрел на деньги в мокром свете апрельского утра. Гладкие, новые, снимавшие все обязательства купюры. Максим давал много. Не по таксе. И не ему, возможно. Детской наивности этой. Юности обреченной, кленовой, в смертельном дыхании близкой зимы так отчаянно желавшей любить и быть любимой. Тому, что отдавался страстно, сразу позволяя все, разрешая все. Деньги. Холодные, гладкие прямоугольники бумаги. На капроновые маечки, широкие ремни и «Макс Фактор Липфинити». Чтобы кукла стала куклой, сучка – сучкой, Никитка – Никиткой. Деньги. «Это мне? А за что?» «Просто так».