Ночь (La Notte)

Интеллектуальный онанизм на открытии бара у Потапа, ужин с Дашей под аккомпанемент то ли Штрауса, то ли развеселой польки двух румынских скрипок, долгий разговор с отцом о коммерческих проектах, зеленое сукно, кий и костяной стук шаров в пустой бильярдной на проспекте – жизнь вспышками, вырванными из контекста кинокадрами. Двести на спидометре, плюс день, минус два, умножить на ночь. Винтажная, ретроскопичная Мэрилин Монро в черных бархатных перчатках длиной выше локтя, в кремовом корсете, дьявольски освещенная блеском софитов снизу – совершенная блондинка, почти девочка при доверчивой улыбке, и что бы там не говорили, на ее мягкую женственность прилично встает. Дженнифер Джейсон Ли, Single White Female, юная, угловатая Хеди - куколка, из которой должна появиться злая бабочка, болезненная красота всепоглощающей любви, готовой пойти на любое преступление, это волнует, но не особо удивляет и почти не заводит. Женщины. Вздорные, мудрые, консервативные хранительницы квартирных очагов, мамаши с колясками в кленовых парках или бесстрашные расхитительницы гробниц, искательницы приключений, толстеющие или окончательно сохнущие к пятидесяти пяти. Максиму – тридцать два. В его доме нет женщин. В его доме слишком много Дани. В его доме просто дохуя Дани. Рука на пульсе. Полная боевая готовность. Четкий контроль, граничащий с легкой паранойей, жизнь, охваченная красной квадратной рамкой target на двадцати четырех дюймах сенсорного «самсунга». Отвлекаясь от проекта, Максим переключает карты, надавливает лупой «увеличить», пунктирная линия бежит: спутник, трехмерная перспектива, маршрут, всегда выставленный на GPS. Двадцать минут дороги из любой точки. Вопрос, который даже не обсуждается. Еще раз – и ничего не слушать, упаковать в чемодан, затолкать в багажник, просто увезти. Патриотизма, настоящего, привязанного к времени и месту, у него мало. Бросить все, зная, что будет больше, намного больше, на самом деле, не сложно. Листы контракта, две колонки плотного шрифта на английском, - банальность. Нет имени, значимого, весомого, - вопрос двух лет. У него есть амбиции. Он молод, полон идей, он может работать, собирать команду, выстраивать линии поведения, играть, ставить на кон, побеждать. По крайней мере, делать то, что ему всегда нравилось, а победителей, Максим знает, не судят. Худым до прозрачности юношей-первокурсником в богемном пальто, зачарованно читавшим в метро о японском архитекторе Тадао, он также знает, что исполнение любой, даже самой смелой мечты, - не удача, а результат приложенных усилий, умноженных на решение не отступать. Но. Ветер с улицы колеблет опущенные шторы, веет влажной горькой сыростью прелой каштановой листвы из приоткрытого окна, слышно тихий, вечерний дождь, вой сирены скорой за кварталы, шелест шин. В освещенной лишь светом торшера и эмбилайтом плазмы гостиной Даня курит на диване, тыкается в телефон, по лицу прыгают блики, губа разбита, пухнет чернильным, в углу рта – засохшая корочка крови, на бледном плече, ниже короткого рукава серой футболки – расплывчатый, похожий на медузу синяк. При инспекции в ванной быстро находится еще один – на бедре, треугольный, черно-лиловый. Острый край стола. Возможно. Спрашивать, что это было на самом деле, нет ни желания, ни сил. Даня курит. Молчаливо. Ленточка дыма вьется. Большой палец летает по qwerty телефона. Сообщения уносятся в безымянную пустоту под найденную на НТВ развлекательную программу для сумасшедших, пока Максим звенькает посудой, поджигает вино, проходит мимо, набирает ванну, бросает на голые коленки белые шерстяные носки. Потряхивает неслабо. От жгучего желания найти и уебать того, кто это сделал. От не менее жгучего желания подойти и уебать Даню за то, что Даня сидит сейчас на диване, в доме Максима, в жизни Максима, курит и ему, тому, кто это сделал, пишет. Сомнений нет. Это не девчонка, ни у какой шестнадцатилетней-семнадцатилетней соплячки просто силы не хватит так ударить: губы в кровь. Максим не знает. Ничего не знает. Даня с ним, как идеальный айсберг: белое, снежное, сверкающее – на ярком арктическом солнце, громадное, темное, изломанное – под черной водой. Не поймешь масштаба, пока не столкнешься. Пока не врубишься во все это вот так, на полном ходу, кормой. Он может быть… другим? Теплым, как вязаная варежка с шестигранной снежинкой? Привязчивым, прилипчивым, любящим? Завистливо наблюдающим за чужим счастьем? Прикусывающим губу от немедленного, пошловатого, но рвущего стоп-краны «сейчас, пожалуйста… ооо»? Хотя бы радостным? От желания узнать его таким выкручивает вены. Но все, что происходит у Дани – черным ручьем талой воды бежит внутри, под сугробами, под коркой непрозрачного льда. Невидимое кровотечение. Тайная комната под сигнализацией. «Любишь, любишь, любишь? Или нет? Секрет»*. Единственный срыв, вот он – разбитая губа, фиолетовые синяки, отчаянный крик «Забери меня, Максим!» под гул машин на размазанной огнями витрин и светом фар улице, в металлической коробке телефона. Кеды на босу ногу, серая футболка под курткой, замерзшие до онемения и мертвенной белизны руки, пустой взгляд в никуда. Въебать ему за змеиный язык, да, иногда хочется. Но это – фантастическая перспектива. Ободранная изоляция на высоковольтном проводе правды. Даня доводит кого-то до того, чтобы ему все-таки въебали? Жестоко? Невозможный вариант. Означающий только одно: с кем-то он не просто другой – он совершенно другой. До горячих слов, бьющих, как пули в цель. До бешеной драки. До слепой ярости. До-ненависти. Сильное чувство. Стихийное. Чувство-на-грани. Когда кровь ударяет в голову, заставляет каждый капилляр пульсировать, мысли – лететь. Это не девчонка. Единственное, что Максим знает и знает наверняка, звучит строчкой из попсовой песни: мальчик-гей. На двести процентов. Не показной, потому что вроде модно быть геем в тусовке, в рядах образованных мальчиков, выросших и воспитанных на стыке двух веков, в эпоху интернета, Apple и бархатных революций. Необыкновенная данность для страны, столь долго жившей бок о бок со статьей «Сто двадцать один», страны, в которой, и кажется, что до сих пор, «бог с мигалкой»**. Для Дани – это не поза, не восемнадцатилетний поиск своего «я» с юной, переливающейся через края бисексуальностью, когда нежный возраст готов стереть все мысленные линии запрета, перешагнуть через них только из духа противоречия, из осознания себя центром вертящегося мира, непризнанным гением, о, боже, чем там еще. Пустыня одиночества неизменна. У нее нет ни восемнадцатого, ни тридцать третьего дня рождения. И в доме Максима теперь просто дохуя мальчика-гея, которого Максим, нужно признаться себе, константно хочет. Хочет медленно, после, на постели, на свежей простыне, «Посмотри на меня, я здесь, ты здесь, рядом со мной, что бы ни случилось». Хочет с легким кружением головы, со слабыми коленями, со всей взрослой радостью обладания, потому, что он лет десять как не худой до прозрачности юноша в богемном пальто. Юноша, язвительно ругавшийся с отцом и его «бабами», потому что все они были «бабами». Юноша, с наслаждением куривший на кровати после разнузданной ебли с заносчивыми художниками, потому что все они, давшие так много и взявшие взамен так мало, были художниками. И даже не мужчина, на взлете карьеры, в угаре страсти, любви, потом ревности, черных зимних сумерек, постоянных ссор, пьянства и траха с «Гаваной» женившийся на женщине, которая знала о нем все, и о которой он так и не узнал ничего. Абсолютно. Максим хочет Даню без исключений, единым целым, неразорванно, довести, подставиться, чувствуя каждый вздрог сердца, каждое движение руки. Но вечер расставляет точки над «i». Получается совсем не так, а скомканно, как у двух подростков впервые, в темноте, между кухней и шампунем, с неловким переступанием босых ног, глухим дыханием в плечо, лбом в стенку и ворованным кончаловом в ладонь. Потому что ответа на «Войну и мир», ретранслированную, кажется, в сотню сообщений, нет, телефон безмолвствует. Потому что Дане нужно привезти сюда, в дом Максима, в жизнь Максима, чужие прикосновения, чужой запах, свои тайны, дотрахать себя его членом, скурить всю пачку и потом, в теплой воде ванной пристрелить их обоих, стряхнуть пепел с последнего окурка, подвести итог. «Я бы сделал это даже с животным». Мальчик-гей. Подчеркнуто: не обольщайся, разницы между тобой и животным для меня как бы нет. Но картинкой из детства, по одному из центральных каналов, то, что запомнилось на всю жизнь: тибетский монах поджигает свои оранжевые одежды, горит, языки желтого пламени, горит, беззвучно, с потрескиванием, на глазах у толпы, самосожжение, костер с черной фигурой внутри, молчание, белая плитка, фоновый шум записи, горит. И все нормально, все почти нормально. С улыбкой чеширского кота поцеловать ямку на плече, неровный кружок – след от прививки, вытащить тлеющий окурок из пальцев, затянуться, фильтром со слабым вкусом его змеиной крови и – всей пятерней на затылок, головой под воду. Держать. С той же улыбкой, докуривая, посмотреть ему, полузадохнувшемуся, наглотавшемуся пены, разъяренному, в глаза. Ничего больше. Только так. «Если бы ты любил кого-нибудь, Макс, но по-настоящему любил, а не просто потрахаться…» И как ему объяснить, что это и есть – по-настоящему? В их жизнях. Без борьбы. Без попыток взять реванш. С первого взгляда и до этого мгновения. Неизъяснимое, недекодируемое. Просто факт. Искомый Х в решенном уравнении. Серебряная монета, брошенная в фонтан Треви. Вечное возвращение. Вечное, встречное движение по полосе шоссе. Как ему объяснить, что оно - на самом деле, ничего взамен не требует, ценит каждый миг, гладкую крупную жемчужину, нанизанную на нитку драгоценных бус? И как ему рассказать, признаться, что весь дом теперь, словно из деталей паззла, состоит из его прикосновений, следов босых ног, хранит их, точно нагретый лучами деревянный пол веранды – солнечное, июльское тепло? Он ведь не хочет это понимать. Или не может еще. Молодо-зелено. Жизнь животных. Блядские тибетские монахи. Пинком под зад там – сжечь себя, сюда. ________________ *Агата Кристи «Секрет». ** цитата из Пелевина