Ночь (La Notte)

Ничего не будет. Потому, что завтра настанет совсем другой день, обнуленный, чистый, слепящий своей белизной, словно страница нового документа в открытом текстовом редакторе, и всё сказанное тобой сегодня утратит силу, цену и власть. Сотрется без возможности восстановить. Точно файл, удаленный даже из корзины. Максим это понимает. Снимает узкую ладонь со своего живота, мягко сжимает ее в руке. Пальцы длинные, в контрасте с собственными – тонкие, хрупкие, почти прозрачные. Пальцы ребенка-которому-на-многое-наплевать. Ребенок не отстраняется, не вытаскивает ладони. Пахнущий бисквитным печеньем, тягучим желанием, дымом сигареты, только лениво, царапающе смеется в плечо: - Евангелие от Максима, да? Катехизис? Значит, не хочешь двух щенков в своей святой постели? Действие всегда вызывает противодействие, равное ему по силе. Звенья цепочки следствий чередуется со звеньями цепочки причин. Тайный механизм реальности, сцепляющиеся зубцами шестеренки, которые бесконечно вертят всю твою жизнь. Обидел, получай в ответ. Предал, знай, что и тебя предадут. Всё имеет свойство повторяться и, как трагедия, отыгранная однажды, во второй раз становится фарсом, так и фарс обязательно превращается в трагедию. Максим качает головой, свободной рукой тащит сигарету из пачки, нет никакого смысла в том, чтобы сейчас рассердиться, есть смысл констатировать очевидное: - Ты неисправим. - Нет. – Павлов снова смеется, по-прежнему лениво, по-прежнему царапающе, так, что вымораживает горло. Растягивает слова: - Но ведь именно таким я тебе и нравлюсь. - Таким ты мне не нравишься. - Окей, папочка. Если хочешь, я буду даже платьица носить. Цыляче-желтые. В красненький цветочек. Тебя возбуждает красненький цветочек? - Никита? - Да, my love? - Прекрати уже. Он выдергивает ладонь из руки, сминает поднесенную к губам сигарету, из полумрака салона, из полной иллюминации иллюзорного города за его спиной смотрит в глаза, остроскулый, настоящий, без венецианских масок саркастически хохочущего Арлекина на искаженном ненавистью лице: - Я не хочу прекращать. Я тебя хочу. Давай поедем ко мне, давай займемся любовью, Максим, ты не пожалеешь. Ты ни о чем не пожалеешь. Я, что угодно, сделаю. Кем угодно буду. – Узкие губы вздрагивают, он слишком гордый, чтобы не выжигать себя этими почти выкрикнутыми словами, аутодафе, полыхающее непроизнесенными «пожалуйста». – Никаких проблем. Что тебя останавливает, господи? Я один. Матушка в Казани, строит своих рабов. Ей на меня наплевать. Всегда было, всегда будет. Так, что по умолчанию, она не против. И взгляд невыносимый. Ждущий. Взгляд Каштанки, которую клоун Бим выбросил за порог, под секущий острыми иглами городской дождь, и она не решается заскулить, и она не может уйти. Идти некуда. Максим смотрит на плывущие в розовом тумане неба кромки высоток на другом берегу реки. Знает, что в другой жизни и с другим мальчиком, прижимающим ладонь к гладкому дереву панели в коридоре, отдающимся наперекор себе, чтобы тоже выжечь нечто причиняющее боль и после лежать в белой могиле чужих простыней неподвижно, безмолвно, - отдал бы всё за эти слова. А может только приникнуть лбом к острой лопатке, борясь с мельницами, надеясь, что дождется. Чего? Покорность собачья. Невозможность отдать, отпустить. Слабость, которая владеет тобой без причин. - По умолчанию она ничего не знает? О том, что ты за деньги члены сосешь? В отличие от Дани он не молчит. Никита смеется. Дрожащими губами. Горлом, из которого вот-вот, кажется, хлынет кровь. - По умолчанию, ты долбоеб, Макс. Единственный долбоеб, который мне заплатил. Я их до сих пор храню. Твои деньги. Чтобы знать, во сколько ты меня оценил. Недорого, знаешь. Данечка стоит больше, да? Не бить в ответ. Но удержаться – невозможно: - Данечка – бесценен. Они – одинаковые. Идеальные друг для друга. С тем же накалом бешеных чувств, под одним раскаленным небом – куполом исцарапанной ногтями титанов бронзовой сферы, которую нужно держать на плечах. Им нравится побеждать. Обоим. Им нравится бороться. Обоим. Рыцарями на ристалище, гонщиками на трассе, воинами на изорванном поле битвы. Им не нравится только одно: признаваться в своих слабостях, обнажать кровоточащее, сдирать пеленающие боль бинты. В ситуациях, когда никакой Красный Крест не поможет, никакой хирург не спасет. Никита отворачивается. Берег тонет в речном тумане. У черной кромки воды – тающий свет. Дорога мертвых. Никита смотрит на гранитный парапет. Шаг за. В пустоту. «Отвези меня к мосту». Чтобы дышать, давясь кровью, через стиснутые зубы, вопреки засевшим глубоко в легкие осколкам разбитого ледяного куска. Тем самым, которые когда-то, в другой сказке, изменили взгляд мальчика Кая. Навсегда. Ветер с набережной, сырой, осенний, налетает порывами, звенит в пестрых флажках над гранитными блоками, крутит по зернистому асфальту тротуара рядом белый стакан из-под кофе. В тишине салона слышно, как он перекатывается, гулко пустой, использованный, ненужный. Никита смотрит на него. С вниманием ребенка-аутиста. Голос хрипит: - Мне тоже не нужен никто другой. Я ведь люблю тебя, Максим. С самого начала. Объясни, почему любить кого-то так больно? Почему это так больно? И нечего сказать в ответ. Ловушка. Ржавый капкан, который всегда схлопывается, дробя кости, убивая того, кто в него попал. Не сразу. И незачем врать. Потому, что правда – вот она, катится по асфальту, игрушка в ладонях холодного осеннего ветра. Использованная мечта. - Я просто хотел трахнуть тебя, Ника. Ничего больше. Он сглатывает. - А – сейчас? Зачем врать? - И сейчас хочу. Но это совсем другое. - Пусть будет совсем другое. - Ничего не изменится. - Пусть будет совсем другое. – Одними губами. С улыбкой. «Нет, ты ошибся, my love, больно мне не бывает. Это просто наша новая игра. Да?». Максим вытаскивает ключи. Кончики пальцев жжет. И закурить - почти необходимость. - Нет, Ника. Я отвезу тебя домой. Даня по-прежнему не спит. Глубоко дышит в темноте. Пустыми глазами смотрит на розовый свет уличного фонаря. Не оборачивается, когда Максим раздевается, ложится рядом, трется о его лопатку носом. И нужно сказать ему то, что бьется пульсом, повторяется бесконечным репитом, звучит в притоке крови: - Я не знаю, что у тебя случилось, Даниил. Не знаю, зачем ты делаешь это со мной. Но ты всегда, всегда можешь сюда вернуться, слышишь? Он не слышит. Слова Максима для Дани не имеют никакого значения. Завтра утром он снова исчезнет. Без предупреждения. Без обещания хотя бы позвонить. Как всегда.