Ночь (La Notte)

Есть ли нечто более бессмысленное, чем играть в детские игры до последнего, до тех пор, пока самому не станет тошно от несделанного и несказанного, до тех пор, пока жгуче не захочется всё это прекратить? Сражаться с судьбой, зная, что настанет час, и она обязательно возьмет реванш, снова выстроит деревянные войска на клетчатой доске, и будто невинно приглашая, легонько потрогает подушечкой указательного пальца круглые зубчики на короне черного шахматного ферзя? Сделает это там, в гулком мраморном зале с умолкнувшими статуями – предупреждающими памятниками всем азартным, всем, кто никогда не может перестать. Остановиться вовремя. Смириться с поражением. Сказать спокойное, без сожаления: «Ну, хорошо-хорошо, ты выиграла, я проиграл». Стратегия банальна: Максиму следовало бы уйти еще полчаса назад. Но прочь. Прочь из прошитого синими лучами ритуального ада танцующих, тряпичных кукол вуду, из напитанного тяжелой влагой воздуха, из сапфировой капсулы бесконечных сновидений. Прочь из раскадровки стробоскопа, мутными пятнами всплывающих в полумраке лиц, хоровода жутких привидений. Куда угодно, лишь бы прочь. В зеленоватом свете гардероба, в тусклой кессонной камере на пороге иномирья Никита подхватывает свою куртку – длинную, шуршащую от каждого касания, накидывает ее на плечи, утопает в ней, словно дрянная девчонка – в помпезном свадебном наряде. Неровные перья растрепанной гривы рассыпаются по плотному воротнику. Платиново-белое на снежно-белом. Павлов привычным движением убирает волосы назад, посылает воздушный поцелуй старой повелительнице номерков и – ничего не было, my love, тебе всё пригрезилось – брошенные на пол марионетки, красно-голубые лоскутки, обреченные маленькие принцы, любящие в горделивых розах-нарциссках только острые шипы. Здесь и сейчас недотраханная королева, юная Мария-Антуаннета покидает поднадоевший ей безрадостный бал. Или… Никите не хватает каре с челкой в стиле ревущих двадцатых, вихляющей походки, тесного платьица и сигаретки в длинном мундштуке – уходить эффектно, рассыпая пайетки, выдыхая голубоватый дым. Show-baby, недолюбленное важными и нужными ему людьми дитя, алчно требующее внимания всех остальных, промежуточных, недостойных, к себе. И в этом его суть. Так, кажется. Но Никита ни слова не говорит. Молча идет следом. Подошвы кед чиркают у Михайлова за спиной, - по освещенной гирляндами плитке, блестящим ступенькам, влажному асфальту зоны перед огражденной парковкой. Куртка шуршит. В ночном воздухе – холод от недавно закончившегося дождя, зябкая пелена подкрашенного фонарями осеннего тумана, липкая ледяная пленка ложится на кожу лица. Просачивается в тело. Лихорадочной микстурой, гриппозным коктейлем. Сизое небо над сигнальными огнями высоток растянуто дырявым одеялом. Белый свет из стеклянных колпаков стыло отражается на лобовых машин. Но Никита не застегивается. Первым открывает дверцу, в этом нарочито громком шуршании куртки усаживается, роется по карманам, ловит губами сигарету, склоняется над пламенем зажигалки – лак блестит на ногтях, дым курится, вселенная вращается, пальцы касаются кнопок стереосистемы, пробегают по экрану, выбирая подходящее настроение, пока Максим выезжает с парковки в режиме газ-тормоз-газ. Дороги на полчаса, даже если учесть все мигающие на перекрестках светофоры. Никаких симптомов топографического кретинизма – отродясь. Михайлов помнит, куда. Только: - Ты ведь не повезешь меня домой? Без кривляния. С тлеющей сигаретой в углу рта, указательным пальцем, продолжающим прокручивать трэк-лист на сенсорном экране, под шуршание белой куртки, гул города, шелест шин. Без издевки. Без подтекста. Вне кавычек. Никита давит на название композиции, отвергает ее с первого аккорда, давит на название следующей, бракует и ее, тик-так, тик-так, музыка-шины-город-куртка, это вопрос на миллион, то самое приглашающее прикосновение к короне вновь возвращенного на доску ферзя. Высказанное по-другому. Учиться на своих ошибках умеет не каждый. Кто-то раз за разом наступает на одни и те же грабли, не понимая, почему его постоянно ручкой лупит по лицу. Кто-то схватывает всё налету. Не мытьем, так катанием. Но Максим не хочет. Довольно с него на сегодня. - Нет, именно домой я тебя и повезу. Усталость приходит после. И, как правило, от всего. Четкое осознание, что грабли можно обойти, жажду азарта усмирить, предательство простить. Высшее знание, что есть важное, а есть – преходящее. И важного не так уж много. От алкоголя у Максима горчит под языком. И часовой механизм всё еще тикает внутри. Вживленный в сердечную камеру. Без анестезии. Никита нажимает на трек. Постукивает носком кеда по коврику, затягивается дымом, и в голосе, вкрадчиво-хриплом, обволакивающем смирением и покорностью, не возмущение, не удивление, - новая игрушка для тянущего ручонки к ярким фантикам младенца: - Что я буду делать дома? По схеме «Hold me, thrill me, kiss me, kill me». В стиле грудастых стриптизерш из красных видео-чатов на порносайтах: «Что мне снять для тебя? Какую позу принять?». Прикажи. Через транспортную развязку – вниз, в гулкий, желтый тоннель под эстакадой, трафика нет, карандаши стеклобетонных жилых комплексов проносятся громадными буквами и знаками, сложенными из освещенных окон. С белых бигбордов смотрят идеальные люди фотошопа, цифры обрамлены знаками процентов, кислотные цвета сочатся на асфальт. Трек в стереосистеме начинается с щелкающего шипения, барабан задает ритм, в его сеты входит женский голос, а капеллой, - и Никита улыбается, в первый раз после колкого инея на малахитовой плитке в «Гаване». Максим чувствует его ожидающий взгляд. «Давай всё начнем с начала. Такая игра не может надоесть». Людям нравится играть. Побеждать и проигрывать. Это в их природе. Система поощрений за верный ход, наказаний – за ошибочный. Никита считывает тайные шифры управляющих программ. Дергает за ниточки, сдирает поджившие корочки на старых порезах и царапинах, наблюдает за реакцией. Учится всему. Целеустремленные всегда учатся новому. Глупые думают, что знают все. И пытаются учить других. Через проспект. - Спать ляжешь. Павлов откидывается на спинку сиденья, вглядывается в огни, целуется с сигаретой, долго держит дым во рту. Кивает: «Принято. Лягу спать». Отпускает дым узкой струйкой, кинозвезда золотой эпохи Голливуда, дрянь порочная, одна особь, уточняет: - Ты - ляжешь? Спать? Со мной? – И снова вне кавычек. Но поддразнивая. Он тушит сигарету, аккуратно вжимая окурок в стенку пепельницы: - Я от своих слов не отказываюсь. У тебя сегодня безлимит. Всё включено. - Пять звезд? – с положенным скепсисом, нужно это прекратить, окончательно, и лучший вариант – снизить градус серьезности в его голосе, рассмешить, превратить трагедию в комедию, антиутопию – в фарс. Просто отшутить. – Ролевые игры с горничной? У меня не та стать. – С теплотой в тоне, с отеческой улыбкой рассказать байку, которая случилась «когда деревья были большими», - Я один раз в водной горке застрял. Подожди, не смейся, дай рассказать. Кипр, бассейн, громадье такое, американские горки, а не труба, смотрю, люди с гиканьем по извивам и трамплинам проносятся, адреналин фонтанами, удовольствие непомерное, лица счастливые. Ну, я и подумал: «Почему бы и нет?». Взобрался на этот Эверест, сложился, оттолкнулся, и сначала нормально так пошло, но где-то на середине чувствую – не то, чтобы ракетой в бобслее, а еле-еле – снисхожу. И всё бы ничего, но за мной на этот Эверест такой мишка взошел – мама не горюй. А я – снисходя на скорости советского кукурузника – явственно ощущаю, что у него там – позади меня – скорость сверхзвуковая… Никита хрустит курткой, склоняется, перегибается через подстаканники, тыкается лбом в плечо, узкая длиннопалая ладонь короля ящериц и змей скользит под кромку свитера, прижимается ледяным осколком, прошивающим морозом по всем венам, к горячему на ее фоне животу, мертвый в своей сгоревшей юности Джимми Морриссон обнимает, доверчиво, беззащитно, словно один подросток – другого. Еще не зная вещественности тела. С трогательной нежностью, от которой больно спирает в горле. И клокочет, и выталкивается через тугую мембрану: - Не надо, Ника. Шепотом: - Почему? – и быстрее: - Ты ничего обо мне не знаешь. Ничего. Правду? «Спасибо, Максим». - И поверь мне, не хочу. Давай мы не станем об этом говорить. Павлов смеется, в плечо, не отрывая лица, словно шерсть свитера способна нейтрализовать едкую горечь голоса, льющуюся на нее щелочь: - Счастливый Данечка, да? – С тем цинизмом, который срабатывает в нем, как броня, рикошетит врезающиеся пули, огоньком загорается в зрачках: - Может, нам стоит потрахаться втроем? Обещаю не делать ему больно. Соглашайся, Макс. Остановиться. Вниз – по окаймленной фонарями набережной, к заасфальтированной площадке, к гранитным парапетам, за которыми на жидких чернилах реки колеблются расплывчатые дорожки от городских огней. Там полная иллюминация. Там нет ничего, кроме болотного запаха скованной стенами воды. Но и у черных рек есть ледяное дно. Дно есть у каждой глубины, несмотря на то, что ты его не видишь. Максим заглушает мотор. Вытаскивает ключи. Выключает качающий бас в стереосистеме. Согревшаяся ладонь не соскальзывает с живота, прижимается сильнее, впитывает в себя сердцебиение. Вслепую. Иногда кажется, что этому мальчишке не восемнадцать лет. Что он старше. Прожил целую жизнь. Плюсом к той, которая сейчас. Прошел через круг перевоплощений, родился вновь, сохранив знание о своем прошлом. Блаженны мертвые, воскресшие, снова приколоченные к собственному кресту. Но правда в том, что этому мальчишке – восемнадцать. - Жизнь не завязывается только на сексе, Ника. Кому Максим это говорит? Канал National Geographic, философская программа, диалог с тибетскими ламами в прямом эфире, рейтинги только хероватые, потому что по выражению на лице ведущего и детсадовскому ребенку ясно – он не верит в высшую истину тибетских лам. Потому что он и сам не знает, в чем смысл. Не Никите Павлову о смысле говорить. Не ему, сидевшему с бархатным ошейником на совершенной шее в зверинце у випов. Развеявшему банкноты по ветру. Наплевавшему и расписавшемуся. Выдержавшему «субботу» на даче у старого педераста и не свихнувшемуся – после. И не Дане. Свет фонарей дрожит на текучей туши реки. Скользит по проводам над набережной блеск фар. Город на другом берегу – тоже призрачен, тоже иллюзорен. Если завтра ты проснешься, будет ли он всё еще здесь? Оплетенный оптоволоконными кабелями, мерцающий витринами, ждущий триумфаторов славянский Рим. Его – не будет.