Двое из «Речного»

Неожиданности случаются. Хорошие, плохие, всякие, одним словом. Они случаются даже там, где все, как в каком-нибудь ситкоме, должно идти по сценарию, потому что ты так привык. Даже если это чертов летний лагерь, в котором за всю твою карьеру не происходило ничего хуже детской разбитой коленки, но сейчас ты все же сидишь и, нервно подергивая ногой, ждешь, пока медсестра удосужиться сообщить о состоянии первого в жизни ребенка, который вызывает в тебе теплые чувства одним своим существованием. Минуты продолжали тянуться. Так мучительно долго, что сидеть уже было испытанием последнего круга ада. Арсений хотел, нет, даже не так, Арсений мечтал, подскочить, начать барабанить по этой ублюдской белой двери, возможно, даже выбить ее к чертовой матери, потому что молчать так долго это преступление в чистом виде. Но он сидел. Во-первых, потому что он все же не хотел завтра же быть уволен. Во-вторых, потому что никто иной, как Антон Андреевич N-ое количество времени не подает признаков активности, уложившись на его плече и спокойно посапывая. И, наконец, в третьих: рано или поздно эта женщина должна выйти и объяснить, что происходит с Милой. Рано или поздно она это сделает. Не провалится же она сквозь землю. Наконец дверь шумно открывается, неосторожно хлопнув по стене, так, что спящий Антон почти подскакивает на месте. На пороге стоит тучная женщина в возрасте, с до смерти измученным выражением лица и грозным взглядом. Арсений в эту минуту, кажется, истинно поверил в бога. В нем резко подскочил уровень энергии и волнения. Он, словно по инерции, обхватил встрепенувшегося Антона за талию и резко одернул руку, поняв по презрительному взгляду медработницы, что жест не остался незамеченным.       — Вы чего это здесь? Спать, вон, в корпуса идите, нечего мне тут. — Промычала женщина, оперевшись на дверной косяк.       — Что с ней? — Первым же делом выпалил Арсений, почти вскакивая с лавки.       — Что-что. Давление у ребенка бешеное. Я сто лет искала эту ее медицинскую карту, тьфу ты. Самая последняя валялась как не знаю что. Милана Ярцева. Конечно, фамилия на последнюю букву алфавита, чего я хотела. У нее там какая-то отметочка, я так поняла, речь о вегето-сосудистой дистонии. — Женщина отошла и начала протирать какие-то баночки, продолжая рассказывать, — Ну и ничего удивительного тогда, на улице вон че творится, конечно у ребенка давление скаканет, ей богу. Ни холодно ни жарко еще и ливень резкий. Вот вам и результат. Арсений немого успокоился и немного разозлился одновременно. Мила в порядке, это отлично. Тот факт, что эта женщина «нашла какую-то заметочку и все решила» чуть настораживал. «Какая-то заметочка» отнюдь не диагноз или медицинское показание.       — Как она? — Встрял, отошедший ото сна, Антон.       — Норма-а-ально, — протянула женщина, — скоро как огурчик будет. Вон, уснула вроде. Пусть отдохнет. Я ей капельницу поставила, стало получше. Так, господа вожатые, я вот что хотела сказать: номерочек родителей раздобудьте, надо их все-таки в курсе держать, может забрать ее захотят. Арсений впал в небольшой ступор. Антон нервно прочистил горло, разглядывая подошву своих кроссовок.       — Видите ли… — Наконец начал Шаст, — Мила бы и сама наверняка хотела бы, чтобы ее забрали. Но не отсюда, а из детского дома. Он говорил это тихо, почти неслышно, глядя куда-то сквозь медсестру. Та пару секунд постояла молча, потом цокнула, покачав головой.       — Ой боже. Еще одной проблемой больше. Ладно, тогда номер воспитателя что-ли дайте.       — Д-да, сейчас продиктую. Антон, заметно нервничая, уткнулся в экран телефона, разыскивая в контактах номер Милиной воспитательницы. Арсений понял, что его голова в очередной раз вот-вот лопнет. Ощущение, мягко говоря, не из лучших.       — Так, господа вожатые, держу в курсе. Девочке сегодня лучше здесь поночевать, сами понимаете, куда она в таком состоянии пойдет. Я пошла в кабинет на второй этаж, заполненные справки отнесу, вы можете идти, она пусть высыпается пока. Когда женщина скрылась за поворотом, парни, разумеется, прошли в палату. Свет там горел в несколько раз ярче, чем в коридоре, поэтому пришлось хорошенько протереть глаза. Первым прошел Антон.       — Спит? — шепотом спросил Арс, заглянувший следом. Антон вытянул шею, остановившись в нескольких метрах от койки.       — Похоже на то. Арсений устало и громко выдохнул, присаживаясь на диванчик у стены. Он уперся лбом в собственную ладонь, нервно зачесывая все еще немного влажные волосы свободной рукой. Антон, чуть помедлив, присел рядом.       — Ты как? — тихо спросил последний, — Самочувствие в норме? Арсений усмехнулся прямо в ладонь.       — Ну нет, даже если мое самочувствие и не идеальное, эту грозную женщину я больше не потревожу. Ни за что. Антон тоже чуть печально улыбнулся одним уголком рта. Минуту они сидели в тишине, слушая размеренное дыхание Милы, треск больничных лампочек и слабый дождь за окном.       — Ты знаешь, это очень странно, но… Я как будто к этой девочке уже привязался. — Внезапно поднял голос Арс, не меняя положения.       — Мила имеет такую способность — очаровывать. Мы с Димой и Оксаной уже убедились.       — Нет, я имею в виду… Я это прямо клеточками тела ощущаю. Ну типа… Это сложно объяснить. Не чувствовал такого раньше. У меня просто ощущение, что я вот ее всю жизнь знаю, и хрен поймешь от чего так. Как тебя. Антон опешил. Внутри что-то приятно кольнуло, но он совершенно не подал виду.       — Как это называется то… Родственные души, типа того.?       — Родственные… — чуть улыбнувшись, повторил Арс себе под нос. — Странное, но приятное чувство. Я как будто нашел что-то и очень не хочу это что-то упустить… Может это все какая-то глупая эйфория, но если так, пусть она длится как можно дольше. Попов впервые за все время прибывания в медкорпусе повернул голову и посмотрел Антону прямо в глаза. Антон с трудом, но удержался от желания увести взгляд, поддавшись этому испытанию. Арсений плел то, что приходило на ум совсем без разбора, а 90% мыслей по-прежнему занимала головная боль. Но ему было плевать. Он знал, что не может сказать лишнего. Рядом с этим человеком оно не будет лишним, даже если является таковым по факту. Это расслабляло. Арс глядел, почти не моргая. Сил не хватало, чтобы пытаться прочитать мысли парня напротив, но самое очевидное он заметил. Его глаза едва заметно блестели, но они не блестят так постоянно. Может это, конечно, ему рисует сонное воображение, но он видел, что его глаза отражают то тепло, которое разливается у него внутри. От этого приятно закололо внутри у него самого, заставив в очередной раз почувствовать себя краснеющим 8-классником, которому впервые в жизни ответили взаимностью. В силу того, что диван был рассчитан ровно на две персоны, бедра ног обоих плотно друг к другу прижимались, и стоило одному шевельнуть ногой, как второй тут же ощутит движение на себе. Антон ощутил. Его ладонь осторожно, как будто он действительно сейчас первый раз в жизни коснется объект обожания, скользнула к мужской шее и Арсений интуитивно поддался вперед. Арс неожиданно резко раскинул руки и крепко сжал Шастуна в своих объятиях, уткнувшись носом в промежуток между шеей и ключицей. Пару секунд они молчали.       — Ты немного не этого ожидал, да? — тихо усмехнувшись, вдруг спросил Попов.       — Скажем так, был бы не против, но я ведь понимаю обстановку. Отложим до более благоприятных условий.       — Верно. Отложим. Антон лениво вытянул руки, проведя ими вдоль шеи, которую обнимал. Глупо было скрывать, что это вызвало легкую волну мурашек у Попова. Он также лениво приподнял голову, отрывая руку от талии Шастуна, чтобы коснуться его щеки этой же рукой и едва ощутимо поцеловать в щеку. Так спокойно, будто это уже давным давно обыденная практика.       — Пойдем. Пора. Миле надо выспаться, пока мы ее не разбудили, чтобы она чувствовала себя хорошо утром, да и нам не помешало бы отоспаться. Уходя, Арс выключил свет. Лампочки, затрещав чуть громче обычного, потускнели, оставляя в палате место едва появившемуся лунному свету. Мила, все это время лежав неподвижно, повернулась на другой бок, разлепив глаза. Она смотрела в стену напротив и внезапно улыбнулась. Широко-широко, как только умеет. Потом обняла сгрудившееся одеяло, словно игрушку, и выдохнула с тихим добрым смешком. Вот теперь ей точно пора спать.

***

«Речной» распылался от бешеного солнца. Казалось, что оно точно намеривалось спалить его до тла. Так часто бывает: палящей до одури огненный шар после долгого сильного ливня. Земля еще пахла вчерашней влагой, стоял запах мокрой древесины. День не предвещал совершенно ничего сильно необычного и просто шел своим чередом. Арсений, разумеется, думал только о маленькой рыжей девочке в палате мед. корпуса и черт знает когда в нем проснулся этот рвущийся и абсолютно внезапный материнский инстинкт. А еще черт наверняка знает, когда Арсений стал таким чувствительным к прикосновениям. Да и не только к ним, ко всему. К взглядам, к жестам, к словам и даже, наверное, к вздохам. Только черт это, пожалуй, и знает, потому что Арсений не знает совсем, его в курсе не держат. И снова он там, в детстве, когда он чувствует, и делает это так раскованно и так ярко, что внутри все до основания кипит. Арсений думает, что тому подростку, каким он был, понадобилось бы много времени, чтобы принять то, что человек, заставивший тебя что-то почувствовать, это еще и тот человек, которого ты заставляешь почувствовать что-то. То же самое, может, немного другое, но такое же до настоящей дрожи в коленях приятное. Эта мысль сводила с ума. Еще он думал, что вечность у того мальчишки ушла бы на то, чтобы принять мужской пол его объекта воздыхания. Теперь он был окрылен, безумно окрылен, даже, возможно, чересчур для себя самого, и ему больше всего на свете хотелось бы сказать маленькому Арсению, что жизнь ужасно непредсказуемая штука, а еще, судя по всему, иногда ужасно щедрая, и что ему незачем так себя пугать всеми этими неизвестностями, ведь они однажды столкнут его с Антоном, милым Антоном, которого он уже любил, не зная зачем и не зная, чем все это может обернуться. Он добавил бы, что сейчас ему совершенно неважно, ему все совершенно неважно, потому что куда важнее то, что он буквально ожил, он жив так, как никогда ранее жив не был. Это он точно сказал бы маленькому запуганному и запутавшемуся себе, сказал бы, что будет это потрясающее лето в потрясающем «Речном». Но сейчас, самому себе, он говорил в голове лишь то, что он в очередной раз сходит с ума, что еще чуть-чуть и он слетит с катушек основательно, настолько серьезно, что никому уже будет не до шуток. Он говорит это, чтобы с ума все-таки не сойти, мол, посмотри мозг, я знаю все твои планы, у тебя нет ни единого шанса, но в ту же секунду его давно слетевшая с катушек душа кричит о том, что нужно летать, пока летается. И он летит, потому что отрезать себе свежие крылья будет самым-самым болезненным процессом на свете. Смеркалось. Перед тем, как разойтись по своим отрядам, Дима с Оксаной заглянули к Миле, чтобы убедиться, что все в порядке. Арсений знал, что они уже проведали ее, но все равно пошел в мед. корпус, во-первых потому что знал, что Антон Андреевич непременно подтянется к нему, а во-вторых потому что… Сам не знал почему. Просто надо было заглянуть к ней еще раз. Девочка кинулась в объятия Арса сразу, как он появился на пороге ее скромной палаты. Когда он заходил в первый раз, она отдыхала.       — Арсений Сергеевич, — девочка крепко, насколько могла, прижалась к мужчине. Это было не похоже на ту Милу, которую Попов успел узнать. — а где Антон Андреевич? Он придет?       — Он уже, — Шастун выглянул из-за спины Арса, коротко помахав, — я всегда во время. Как себя чувствуешь? Лучше? Мила оживленно закивала.       — Я думаю, меня уже можно выписывать.       — Ну, это уже не тебе решать и не нам. Сегодня еще поспишь тут, завтра посмотрим, что скажет врач. — Заявил Арсений. Девочка театрально-обиженно поджала губки, но не на долго: спустя мгновение ее лицо снова озарила улыбка.       — Ты чего сегодня такая радостная?       — Просто мне нравится, что вы добры ко мне. Вы хорошие, мне это нравится! Я люблю добрых людей. Мне нравится, что… Что вы за меня переживаете, и что я вам нравлюсь тоже, и что вы друг другу нравитесь, и что вы ко мне приходите… Лица обоих, стоявших напротив нее мужчин, на пару секунд перекосились гримасой полного недоумения. В них горела надежда на то, что им послышалось, ведь такое вполне себе может быть, верно? С кем ни бывает. Антон решился взять на себя ответственность развеять их сомнение:       — Погоди, что ты только что сказала.? Мила осторожно почесала носик, задумалась ненадолго.       — Что мне нравится, что вы ко мне приходите…       — Немного раньше.       — Что… Что мне нравится, что я-я вам нравлюсь и… Что вы друг другу тоже… — Почувствовав в словах Антона Андреевича некоторый напор, Мила вновь засмущалась, подумав, что сказала что-то очень неправильное. Она быстро замолкла, больше не глядя им в глаза и потеряв, пылавшей в ней только что, задор. Арсений и Шаст переглянулись. Что читалось в их взглядах так сразу определить было трудно: слишком огромный набор различных эмоций, от недоумения до испуга. Зрачки бегали, скулы напряглись, а в голове то и дело мелькала пара вопросов: как? Когда? В такие моменты озарение приходит довольно быстро и четко, будто СМС-рассылкой в голову отправляют письмо с ответом.       — Ты… Ты ведь не спала вчера ночью, когда мы зашли к тебе в палату, да.? — Растерянно проговорил Антон, напряженно вздыхая. Девочка краснела все сильнее с каждой минутой. Она чувствовала себя виноватой, чувствовала, что не умеет контролировать свои слова и мысли. Арсений, переводивший взгляд с одного на другого, ясно это видел. Еще он видел тревожность Шаста и ни то ни другое ему сильно не нравилось.       — Что бы ты там ни услышала или ни увидела, это не…       — Так, все, хватит, — внезапно выпалил Арсений, растирая виски. Смотреть на почти целиком раздавленную Милу, которая только что светилась, как самый настоящий солнечный луч, и паникующего Антона, наседающего на нее, стало резко невыносимо. — Что слышала, то слышала. Вот и все. Проехали. В какой-то момент Арсению показалось, что он оглох, потому что ответ не последовал тут же, Антон молчал и прожигал его взглядом. Очень и очень непонимающим.       — Ты хочешь это так оставить.? Антон шептал, но делал это нарочно громко, так, что создавалось впечатление, что он шипит.       — Да.       — Я не понимаю, ты реально не въезжаешь или придурком прикидываешься…       — Да боже правый, Шаст, не кипишуй так сильно, нервов не останется. Не произошло ничего смертельного. Арсений говорил уверенно и даже почти спокойно. Антон метался, как загнанная в угол белка. Арсения вдруг внезапно перекосило от мысли о том, что Мила стоит перед ними неподвижно все это время и наверняка рисует себе в голове ужасные картины, где они оба теперь ее ненавидят, затыкая ей рот мокрой тряпкой, чтобы об этом страшном секрете никто не узнал. И эта чертова мысль пугала даже больше, чем факт о том, что кто-то может узнать об их «служебном романе». Арс хотел сказать Миле так много слов, объяснив ей все, сказав даже, возможно, как есть, зная наперед, что эта радостная девочка, которой нравятся добрые люди и их любовь, не окажет никакого негативного влияния на ситуацию, но он не успел. Грозная медсестра, еще более грозная, чем была вчера, выгнала их с криком о том, что бедной девочке давно пора спать, оставив их на улице со звоном в ушах. Арса перекосило от новой мысли: сейчас им обоим предстоит идти друг с другом до корпусов. Они не поняли реакции друг друга, они, кажется, друг друга даже в целом не поняли. Было не понятно, нужно ли это обсудить, если да, то сейчас ли и как это сделать правильно. Поэтому они шли молча, раздумывая о своем, какое-то время.       — Это ж надо было так проебаться нам… — Начал мысли вслух Антон, вероятно, приглашая к разговору.       — В чем мы проебались? В том, что обнялись друг с другом, сидя на диванчике палаты медкорпуса? Святой отец, прости грешных.       — Если она не спала, значит она не только видела, как два вожатых обжимались на диванчике медкорпуса, но и слышала каждое слово. Это тоже не маленькая проблема, начнем с этого. Попов чувствовал, что постепенно начинает раздражаться.       — Да и что, господи? Какая разница? Пусть знает, что это меняет? Она всего навсего маленькая девочка, а не суперзлодей из фильмов Марвел. Шастун вздохнул и в этом вздохе усталость мешалась с пассивной агрессией.       — Ты же знаешь детей, Арс. Ты знаешь, что такое их сплетни? Это кромешная тьма.       — Ахуеть трагедия! То есть гребаный слушок от маленькой девочки о том, что два вожатых обнимались на диванчике медкорпуса тебя пугает, а дрочить мне, заперевшись в душевой, пока двое наших коллег спят за стенкой — это у нас, ебать, безопасность высшего уровня? Нет совершенно никакой вероятности, что они не спали, а мы, стонущие, блять, со включенной водой, вызвали у них какие-никакие вопросы, о которых они деликатно промолчали, а?! Впервые за продолжительный отрывок времени Арсений действительно вспылил. Он был зол, ему были совсем непонятны переживания идущего рядом парня. Разве когда люди чувствуют то, что чувствует последнее время он, они беспокоятся о таких неважных мелочах? Однако уже через секунду, он пожалел о том, что вообще открыл рот. Он жалел о том, что сказал это вслух, не просто сказал, а почти прокричал, резко и грубо сорвался, хотя должен был просто подумать, поразмышлять об этом получше и только потом говорить вообще хоть что-то. Какой же он дурак. Он, опасаясь за свое бешеное ноющее сердце, взглянул на Антона, и он был так похож на Милу сейчас. Такой же задавленный напором своего собеседника.       — Я понял. Утром поговорим. Антон выпалил это после нескольких секунд молчания, развернувшись отвратительно резко и уже было шагнув в неизвестном направлении, как Арсений также резко схватил его запястье, заставляя развернуться обратно.       — Нет, мы поговорим сейчас.       — Я решил, что сейчас мы говорить не будем точно.       — Тогда мы дойдем до того места у реки и покурим, пусть даже в гребаной тишине. Антон хотел возразить, об этом говорил его сумасшедший пульс, который Арс чувствовал как свой собственный, но он промолчал. Шастун сглотнул накопившуюся густую слюну и также молча зашагал в сторону берега, не сумев возразить. Идти до места было около двух минут, они как раз проходили мимо. Страшнейшие, невыносимо тихие две минуты в памяти Арсения. Кажется, ничего хуже этого он еще не испытывал, либо, если что-то и было, его мозг заблокировал это как травмирующий опыт. Оказавшись на месте, Попов не проронив ранее ни слова, вручил Шасту сигарету, тут же поджигая свою, и немного подрагивающей рукой поднес ее к губам. Он не делал затяжку. Смотрел на горящий перед носом огонек и пытался сформулировать мысль, чтобы выдавить из себя хотя бы жалкое словечко.       — Прости. Я просто кажется нихрена не понимаю твоих намерений. Антон, отличившийся тем, что затягивался через каждые три секунды, прервался, чтобы ответить:       — У меня не намерения, у меня течение. Я по нему плыву и все. Так чувствую и так живу.       — И как мне это воспринимать прикажешь? Это вообще хорошо или плохо.?       — Воспринимай как хочешь.       — Отлично. Просто здорово блять.       — Я серьезно. Воспринимай так, как воспринимается. К себе прислушайся и понятнее станет. Когда Арсений прислушивался к себе понятнее не становилось почти никогда. Вряд-ли в этот раз что-то изменится. Арсению нужно убедиться. Ему нужна помощь в том, чтобы что-то решить для себя. За спиной все еще были крылья, все такие же огромные, только сейчас они ослабли, и если понадобится, в этой белой горячке он отрубит их себе без колебаний, а может и в очередной раз расправит.       — Поцелуй меня. Антон изогнул бровь.       — Ты… Ты приказываешь мне.?       — Боже, прошу, заткнись и поцелуй меня, либо откажись, если так так хочется. — Арс нахмурился и нервно потер виски свободной ладонью. Шастун метался сильнее прежнего. Он морщил лоб и быстро моргал, барабаня пальцами какой-то ритм на поверхности своих брюк. Потом повернул голову, посмотрел на Арса секунду и сделал непривычно, для нынешних обстоятельств, уверенный шаг навстречу, позволяя его губам соприкоснуться со своими. Их головы окутал дым от недокуренных сигарет, которые они оба держали одной рукой прямо у лиц друг друга. Еще мгновение и губы расцепились. Они остались на расстоянии пары сантиметров.       — И кому ты что этим доказал? — Почти прошептал Антон.       — Тебе, что ты этого хочешь.       — Я и так знаю, что хочу.       — Теперь и я в этом убедился.       — А был не уверен?       — Начал сомневаться. После всего этого.       — Придурок.       — Самый настоящий. Да и ты тоже.       — Верно. Арсений вдруг понял, что не хочет прямо сейчас остановиться и уйти. Понял, что хочет сделать что-то, на что согласиться будет сложнее, и что он сам сделает непременно, но вот пойдет ли на это Антон? В считанные секунды даже не начатая сигарета оказалась в мусорном пакете, а белая футболка Попова — на камне. Антон наблюдал за его действиями округленными глазами. Пара секунд; Арсений все еще просто стоит напротив наполовину раздетый. Глаза Шастуна от чего-то немного стыдливо оглядывают его идеальный торс, поднимаются выше и сталкиваются с вызовом, который отражается во взгляде напротив. И вот, Антон уже и сам понимает, что пойдет на что угодно и Арсений видит это. Последний разворачивается в сторону воды и уверенно шагает по нагретой рыхлой земле, стягивая с себя штаны и кидая их в сторону. Шаг за шагом он приближался к реке и вот, коснувшись ее, ощутив прохладу, по телу проходит приятнейшая дрожь. Река удивительно спокойна. Он все глубже и глубже и теперь уже вода окутала его тело с ног до головы. Арсений не замечает ничего вокруг себя, отдавшись прохладе после жаркого дня, до тех пор, пока чьи-то руки не обхватывают его талию, так бесцеремонно и даже нагло, что Арсу остается только обернуться и увидеть перед собой лицо парня, а точнее совсем не успеть его увидеть, сразу столкнувшись с напором теплых, по сравнению с водой, губ. Напор Антона вновь удивляет, Арс подмечает, что после гнева он целуется требовательнее, и Попов захлебывается, захлебывается в нем, ныряет в него полностью и понимает, что таким образом он не захочет вынырнуть, чтобы набрать воздух. Кислород вдруг стал бесконечным в легких. Арсений скользит по его шее и плечам, намочив их и покрыв волной заметных мурашек, он целует охотнее, то ускоряя, то замедляя темп, то просто, из-за душевных порывов, чмокая его приоткрытые губы. Он понимает, что растянул бы этот момент на вечно, что если бы можно было бы уместить каждое ощущение на одной фотографии происходящего, то он хранил бы это фото в кулоне под сердцем.       — На этом твои проверки окончены? — Говорил Антон, не открывая глаз и не убирая рук с мужского торса.       — С тебя пока хватит. — Пытаясь отдышаться, отвечал Арс. — Как думаешь, — усмехаясь, продолжил он, — у нас вообще будет нормальный секс? Антон усмехнулся в ответ, прижимаясь чуть ближе.       — Будет. Обещаю. Сразу, как случиться взять выходной на один и тот же день, уедем в город вместе с самого утра. Хотелось сказать что-то еще, но Шаст коротко, но тепло улыбнулся, и Попов понял, что говорить еще что-то будет лишним. В стороне хрустнула ветка и будто бы даже послышалось шуршание травы. Может, только послышалось? Даже если нет — плевать, то, что было между ними сейчас было «лучше» любого «хуже». Арсений лишь вымолвил «кто последний до берега, тот дежурит за два отряда сразу» и кинулся разрезать воду на ходу, направляясь к суше.

***

За черными полосами шли белые и наоборот. Так было по-стандарту. И если вчера Попов переволновался из-за нарисовавшихся разногласий и это можно считать черной полосой (скорее черной полосочкой), то последующие действия были полосой ослепительной белизны. А когда твоя белая полоса продолжает оставаться белой — розовые очки насмерть прирастают к твоему черепу, а ты и не против. Арсений не был против. Арсений был таким довольным, что строчил об этом Саше, время от времени. Он по-прежнему не знал, почему именно ему, но точно знал, что лучше так, чем совсем никак. Получает какой-то фидбэк и, в общем-то, более не требует, не углубляется. Сегодня был день стартинейджера. Попов не был спецом в хореографических постановках, поэтому повесил это на Таю, которая лишь цокнула языком, но спорить не стала: лучше она покряхтит пару дней над каким-нибудь хип-хопом, чем весь отряд, под руководством Арсения Сергеевича, будет вытанцовывать два притопа — два прихлопа. Про мастерство танца Сергея Борисовича вообще можно было молчать, только если речь не о бальных танцах, а речь совсем не о бальных танцах. К тому же, до конца смены осталось не так уж и много, не хотелось терять заветные победные баллы. Подготавливать эстраду к стартину, как обычно, пошли несколько вожатых-парней и несколько крупных мальчиков первого отряда. Решив, что пораньше выполнив свою работу (отодвинув все стулья) не придется намывать сцену и вешать декорации по всему периметру, Арсений поспешил на эстраду раньше остальных. Быстрее начнешь — быстрее закончишь, так? Минут через 10 должны были подтянуться и Серега с Димой, и Абрамов, и еще, наверное, кто-то. Тогда работа пойдет еще быстрее. Подходя к территории эстрады, Арсений понял, что кто-то пришел туда раньше него, и судя по ярко выраженному нарочито громкому смеху это были не вожатые. Так и есть: на эстраде, громко болтая и от чего-то смеясь, двигали стулья Выграновский и Илья (тот самый спортсмен Илья, с которым Эд почему-то приноровился бегать по утрам). И вот тут-то Арсению расхотелось двигать стулья. Печалило лишь то, что и тот и другой его уже заметили и Эд, махнув рукой в его сторону, громко свистнул, как бы здороваясь.       — Ну-ка, Арсений Сергеич, поглядите как вы во время. А то нам тут уже почти наскучило без вас. — Начал Выграновский сразу, как Арс ступил на территорию эстрады. Попов театрально вздохнул, берясь за первый стул.       — Ты мне льстишь. — Язвительно ответил он, оттаскивая стул к самому краю. Эд усмехнулся, повторяя его действие.       — Ничуть нет, Арсений Сергеич, — Вы вообще в ударе. Арсений прекрасно знал Эда и потому даже не задавался вопросом о природе подобных выражений. Минуту они втроем таскали стулья молча. Илья, как оказалось, по натуре был крайне молчаливым, и оттого болтливый до чертиков Эд пуще прежнего выделялся на его фоне.       — Что, может поиграем во что-нибудь, пока остальных нет? М, как Вам идея, Арсений Сергеич?       — Предпочел бы не отвлекаться и расставить стулья, чтобы поскорее отсюда свалить.       — Так Вы не переживайте, мы не отвлекаясь поиграем. Как насчет «правды или действия»? Если отказываешься говорить правду или выполнять действие — выполняешь желание.       — У нас игра будет называться «правда и правда»?       — Можно и так.       — Не заинтересован. Тем более с такими условиями.       — А жаль. Я бы многое хотел узнать… Уже изрядно вымотавшийся загадками Эда Арсений замер, глядя в его лицо.       — Так, Выграновский, заканчивай. Харе шифроваться, я тебя знаю. Чего там тебе опять приспичило? Наблюдать за его реакцией было для Арсения трепетно: она должна была сказать о том, действительно ли ему что-то нужно, или Эд просто в очередной раз валяет дурака от нечего делать. Выграновский, к удивлению Арса, опешил. Посмотрел пару секунд на него, потом обернулся и переглянулся с по-прежнему молчаливым Ильей. После он вернулся в строй, хитро прищурился и чуть улыбнулся. Такого выражения лица у Эда стоило бояться, это Арс знал точно. Эд, подвинув стоявший рядом стул к себе, устало на него плюхнулся, продолжая смотреть Арсению в глаза.       — Что вы делали вчера вечером, Арсений Сергеевич? В сердце кольнуло. Гребаная хрустнувшая ветка у реки все-таки хрустнула не благодаря какой-нибудь белке. Чертов Выграновский.       — А что за допросы? Кто-то в это время умер?       — Кто-то в это время кончил.       — Так, все, заканчивай. Ты уже совсем границ не видишь, — Арс подошел к нему ближе, прожигая максимально серьезным и грозным взглядом вожатого. — ты что там вчера делал? Эд — самая настоящая дикая кошка, когда чувствует себя победителем. Он многозначительно молчит, с тем же прищуром, улыбается одним уголком губ, извивается на гребаном стуле и продолжает тянуть тишину, так долго, как это вообще возможно. Арсений не станет унижаться: он терпеливо ждет, ведь рано или поздно он что-то да скажет. Эд долго молчать по-просту не умеет. Только сейчас Попов заметил, что впервые за все это время Илья прервался от работы, оперевшись на стул возле самой сцены, и стоял, в ожидании продолжения.       — Видишь ли, Арсений Сергеич, — наконец открыл рот Эд, — не вам одним нужно место, чтоб уединиться… Арс нахмурился, издав тихий вопль некоторого смущения от ситуации. Все это ему вовсе не нравилось.       — Я тоже курить хочу, знаете ли. Пацаны в туалете курят, но там потом несет хуже, чем мочой, честное слово. Не знаю, че они курят, но вкус у них отвратительный. Поэтому я иногда прогуливаюсь в доль реки, чтобы покурить по-хорошему. А Илюху… Илюху с собой за компанию беру. Нужно было прервать его пересказ до того, как он перейдет к подробному описанию того, что открылось его взору во время прогулки у реки. Срочно.       — Отлично, не продолжай. Меня только один вопрос интересует: что ты собираешься делать с этой информацией?       — Есть варианты?       — Боже, Эд, прекращай дурака валять. Парень улыбнулся так широко, словно чеширский кот принял человеческий облик.       — Да ладно-ладно, прости. Ну, че могу сказать… Я ж не монстр, в конце концов. Да и в целом мы, как оказалось, одного поля ягоды…       — Дальше.       — Да не психуй ты, — усмехнулся Эд, — вот насчет тебя я догадывался, но этот, с шестого… Вот тут даже меня мой гей-радар подвел. А такое редко случается. Я к чему… Ничего не имею против того, что вы потрахались в реке, я ваши проблемы понимаю…       — Мы не трахались.       — Ой, ну какая разница, ты меня понял. Короче, я все понимаю, видите ли нам с Илюхой тоже приходится голову ломать, чтобы сыскать какой-нибудь безлюдный угол… Теперь пазл в голове Попова наконец сложился. Бегать с кудрявым атлетом в 7 утра для него было не зож-порывом. Это был порыв сердечный. Арсений почему-то даже немного потеплел. Но разве что совсем чуть-чуть.       — Ладно… — Изобразив недоумение, протянул Попов, — Это все?       — Не совсем. Я как бы не буду тебя шантажировать, но ты просто помни, что я знаю сильно больше положенного… Не забывай. Ну, короче, ко мне сегодня приезжают друзья на ворота, они привезут интересную сумку… Она, в общем, доверху пивом забита. Ну и короче я у себя ее ссыкую хранить, Иван Андреевич, боюсь, не оценит когда будет уборку проверять…       — Погоди, ты… Ты хочешь чтобы я твою сумку с пивом у себя хранил, или что..?       — Так точно.       — Боже правый, Эд, ты сумасшедший.       — Твое лицо не говорит об отказе.       — Ты сказал, что не будешь шантажировать, но это и называется шантаж.       — Ну значит я шантажист! Короче, ты поможешь или нет? Арс вздохнул. Благо, все это действительно походило на «помощь» больше, чем на шантаж.       — Первый и последний раз чтоб такое в детском лагере было, — сухо проговорил Арс, шумно выдыхая, — зайдешь ко мне завтра с сумкой. Эд победно хлопнул в ладоши, откинувшись на спинку стула весом всего тела.       — Отлично. Забились. Спасибо большое, Арсений Сергеич, выручили. Удачи тебе там, с этим… Как его…       — Хватит. А ну бегом стулья двигать. «Подумать только,» — думал Арсений, — «и все это ради какой-то сумки с пивом?» Попов думал еще и о том, что теперь его, почему-то, ничего не пугает. Все дело в этой самой «окрыленности»? Он давно не был так спокоен и уверен в том, что делает. А сейчас он просто делает так, как чувствует и надо же было такому случиться — не промахивается! Потрясающе. Кажется, эта смена в «Речном» будет не только лучшей сменой в его памяти, но и ключевым моментом в его судьбе.