Мое солнце

Антон никогда не улыбается на людях. Глаза его подернуты мутной плёнкой, и за стёклами толстых линз красивая, девственно-чистая синева просто не проглядывается. Немного отросшая чёлка белесых волос падает на лоб, мешая её обладателю нормально видеть, поэтому Тоха постоянно, в какой-то маниакальной манере поправляет мешающую прядь своими красивыми, узловатыми пальцами. Таким рукам позавидовала бы любая девчонка, даже Катя. И каково же было моё удивление, когда в один день я услышал чарующие звуки старого фортепиано в кабинете музыки и, подумав, что это могла быть Полина, решил тайком взглянуть на неё в чуть приоткрытую старую дверь… Чтобы увидеть сокровенное. За потрёпанной, с чуть пожелтевшими от времени клавишами «Чайкой» сидел Антон — странный тихоня нашего класса. Его белые руки порхали над инструментом, сплетая известные ему одному причудливые мелодии и целые миры. Всё его тело было пронизано светом, попадавшим на него из огромных окон, он не просто играл, нет, он жил этим новым миром из музыкальной коробки. Я не помнил, как вошёл в класс, как, боясь разрушить этот интимный момент, тихо ступал по школьному паркету, подходил всё ближе и ближе к странному новенькому, который сейчас был похож на какое-то божество — недостижимое и чистейшее. Так мы просидели минут двадцать. Музыка всё лилась, мелодии гармонично сменялись с веселой и быстрой на более мягкую и нежную. Я же, как заворожённый, смотрел на это волшебство. Мой взгляд ловил каждый взмах его рук, неосознанно я повторял все движения его тела: то, как он плавно раскачивался из стороны в сторону в красивых медленных и чувствительно-страстных мелодиях, как задорно, словно заяц, постукивал ногой в ритм какой-то весёлой и бойкой мелодии. Но в какой-то момент он резко остановился, некрасиво брякнув по клавишам, и застыл. Я будто опомнился от странного наваждения, нахмурив брови, решил прервать вмиг ставшую неприятной тишину: — Красава, Тоха, соловьём свистишь, песни заливаешь, — с привычной улыбкой-оскалом проговорил я. — Что же ты, зайчик, играть перестал? Я вот не прочь послушать ту весёлую хрень вновь. Ответом мне послужила полная тишина. Я снова нахмурился — не словил ли какой припадок этот заяц? Вдруг Антон снова резко повернулся лицом ко мне, да так, что я услышал треск его позвонков. Его бледное лицо, казалось, стало ещё белее, глаза хаотично бегали в разные стороны, никак не задерживаясь на мне, будто Антон не мог найти источник шума. А когда он всё-таки посмотрел мне прямо в глаза… На глазах цвета летнего дня стояли слёзы. Они поблескивали на свету и за очками сделались крупнее, преломляясь от линз. Антон безмолвно открывал рот, будто выброшенная на берег рыба, хаотично шевелил бескровными губами, заламывал пальцы, а после его начало трясти. Крупная дрожь пробежала по этому хрупкому тельцу. Теперь уже у меня отнялся язык, я боялся пошевелиться, чтобы не напугать этого трусишку. — Тох, ну ты чего? Тише, успокойся, я не сделаю тебе ничего плохого, — стараясь его успокоить, медленно приблизился к содрогающемуся в безмолвной истерике парню и аккуратно положил в ободряющем жесте руку ему на плечо. — Тише, зайчик, тише… Как мантру повторял я эти слова, поглаживая птичье плечо Антона, сквозь рубашку чувствуя его худобу и сковывающие мышцы судороги. Успокаивался Тоха минут десять, попеременно сопел носом и нервно тёр руками глаза, щёки и лоб. Когда же он перестал рыдать и трястись, я услышал тихий, на грани шёпота, тонкий голос: — Прости меня, пожалуйста, Рома, просто музыка слишком красивая. Я всегда улетаю, когда наигрываю Шопена и Рахманинова. Их музыкальные истории в нотах нескончаемо трогают струны моей души. Я словно сливаюсь с фортепиано, погружаюсь внутрь клавиш, чувствую своей кожей дрожь струны, по которой притрагиваются молоточки. — с каждыми последующими словами Антон все громче рассказывал про своё увлечение. Его лицо озарила мягкая улыбка, будто маска, она сделала его фантасмагорической куклой. Глаза снова наполнились той мутной поволокой… Так мы сидели в полуобнимку полтора часа. Из кабинета звучали возбуждённые реплики Антона, который рассказывал что-то на абсолютно несвязные темы, описывая всё с такими мельчайшими подробностями, будто это была какая-то лекция известного профессора по очень сложному, а от того и скучному, предмету, но я слушал, затаив дыхание. За окном уже садилось солнце, но мое солнце сидело рядом со мной…