Мое солнце

Антон странный. Он слишком тихий для нашего шебутного класса, слишком невинный, что сразу же выделяет его среди наших одноклассников. Маленький, беленький, беззащитный зайчик посреди животного балагана, где в основном сидят яростные волки и хитрые змеи, готовые наброситься на лёгкую добычу со всей зверской свирепостью, растерзать мелкую тушку на кусочки, проглотить всего, без остатка. Но на удивление этот странный новенький не был похож ни на одну жертву, что были до него. Он не обращал внимания на полные ядовитой насмешки высказывания Кати, на тупые придирки этого хряка, Семёна, на брошенные в пустоту безликим зверем фразы-оскорбления. Он будто был лишь куклой, механизмом в красивой оболочке, который никак не мог правильно настроиться, чтобы заработать с особой прытью и влиться в коллектив уже «живых кукол». А звери очень хорошо чуют, кто свой, а кто нет… Странного новенького, после нескольких дней особо горячих словесных полосканий, задирали уже не так яро, потеряв к нему интерес. Ничего, подходящая жертва ещё найдётся. Конечно, не обходилось без сальных, затравленных шуточек по поводу его щегольского внешнего вида, по его особой молчаливости. И, конечно же, отсутствие какой-либо реакции вызывало в особо недоразвитых «личностях» бурю негативных эмоций. Поэтому главным гнобильщиком стал Семён, которому его ущемлённая свинячья гордость не позволяла забить на безразличие новенького. Сам же Антон никогда не комментировал его подколы, никогда не давал сдачи при грубых толчках и плевках. Он просто смотрел сквозь свинью, который из-за всего этого всё больше и больше свирепел и почти уже кидался на зайца с кулаками. Но новенькому всегда везло: то учитель пройдёт рядом, то девчонки начнут хихикать с несуразных потуг Семёна. В один день свин решил, что, хватит, его репутацию нужно исправлять. «Чтобы какая-то мелкая, хрен знает откуда, шавка не подчинялась мне?» — с этими словами Семён прилюдно забил стрелу новенькому, который, как и всегда, пропустил всё мимо ушей. И вот уроки закончены, Бабурин решил попросить у нас с Бяшей помощи, мол, если шавка паскудой окажется, то его ждёт самое «тёплое» приветствие. Мне, если честно, было всё равно на ущемлённую гордость свиньи, просто был животный интерес посмотреть, что за зверь появился в нашем лесу, не больной ли, наш или же… Мы решили подкараулить его где-нибудь вдали от оживлённых улочек, хорошо, что его дом находился в отдалении, а путь к нему лежал через густой лес, где все более мелкие тропы известны только местным, и главной остаётся та, по которой и пойдет Антон. И, конечно же, он не заставил себя долго ждать. Сперва в отдалении показалась белая макушка, не прикрытая шапкой, хотя на улице далеко не май, он шел, казалось, не разбирая дороги, медленно волоча ноги и всё время поглядывая на небо. Лицо Антона было лишено каких-либо эмоций, «застывшая маска», лишь тень улыбки еле проглядывала на мальчишеских устах. Чем ближе был новенький, тем гадостней становилась ухмылка Бабурина, его поросячьи глазки стали ещё мельче и наполнились этим отвратительным предвкушением драки. Я не собирался лезть в разборки и жестами показал Бяше «не лезь». Он лишь кивнул в качестве ответа и также принялся ждать приближение зайца.  — Ну здарова, гнида. Думал втихую уйти от меня?! — мерзко оскалившись, своим чуть писклявым голосом резко прокричал Семён. — Не на того напал, падаль. Сейчас и узнаем, что за птица тут такая. Семён резво подскочил к Антону, больно припечатав того к ближайшему дереву. Его толстые пальцы цепко вцепились в плечи парня, а мерзкое прыщавое лицо приблизилось, чтобы в очередной раз громко вдолбить обзывательство в бледную физиономию Петрова:  — Я тебе покажу, как мы ломаем таких выскочек, что не знают простейших законов силы, — с каждым выкрикнутым словом из гнилого рта Бабурина вылетала вязкая слюна, иногда попадая на кожу светловолосого. Только теперь, будто очнувшись от крепкого сонного паралича, Петров сфокусировал свой взгляд на говорившем. Должен признать, что то, как парень не реагировал на громкие оскорбления, на капельки слюны и неприятную хватку жирных пальцев, достойно уважения. На лице зайца не дрогнул ни один мускул. Он лишь смотрел на перекошенное яростью лицо, иногда поглядывая то на нас с Бяшей, то на протоптанную дорогу среди тайги. В какой-то момент мне надоел этот недоцирк и я вышел вперёд, цепляя внимание этих двух к своей персоне:  — Хватит уже вокруг да около ходить, Бабурин. Или ты уже настолько заплыл жиром, что не в состоянии сообразить чего путного и просто тянешь время? — привычный оскал появился на моём лице, обнажая передние «клыки». Эта реплика возымела такой эффект, что вся тупая злость Бабурина наконец вышла из него, как гнойник, и нацелилась на бедного, ничего не понимающего Антона. Вот секунда, вторая — и заяц лежит на белой дороге, мелкие гранатовые капли окропили девственный холст земли. Я безучастно смотрел на этот акт избиения, всё выжидая, когда же этот рохля ответит обидчику, хотя бы попытается. Внутри меня была натянутая струна, которая дребезжала и резонировала с этим странным парнем. Она будто была под властью этих рук, и любое движение могло как разорвать её, так и расслабить натяжение. Но Антон ничего не делал, только промычал что-то нечленораздельное, лишь отдалённо похожее на человеческую речь. Его ясные голубые глаза вновь посмотрели на свинцовое небо. Что же такого интересного он мог увидеть в небе, в затянутом сплошным серым покрывалом туч? Бабурин замахнулся, но тут пространство разрезал чёткий голос Антона:  — Я всё никак не мог понять, кто же вы все есть. Смотрел в ваши глаза, окружающие меня разноцветным калейдоскопом, слушал ваш хор голосов, какие сладкие речи вы умеете плести, словно паутину, чтобы добиться выгоды, как вы двигаетесь и как чувствуете себя в толпе себе похожих… — ровным голосом, безэмоционально проговорил Антон, снова переведя свой взор на нас, обведя взглядом каждую фигуру. — Но теперь я знаю вашу вторую ипостась. Ты, в отдалении, настоящий волк, — смотря на меня, его глаза зажглись огоньком восхищения, — яростный, доблестный, благородный защитник. Да уж, от такого заявления я опешил, чуть округлил глаза на секунду, но после вернул свою волчью маску на лицо и жестом показал замешкавшемуся Бабурину стоять. Любопытство ли или гордыня сыграли во мне, но мне хотелось услышать такие, почти книжные, сравнения и других присутствующих, поэтому я лишь ухмыльнулся и спросил:  — Ха, ну ты и выдал, заяц. Ну и кто же, по-твоему, Бабурин? Ты расскажи, Тоха, а мы послушаем, — властно проговорил я. На это Антон лишь улыбнулся, но не злорадно, не скривил губы в издёвке, как это делал сам Семён или та же Катя, нет, то была улыбка мечтателя, нежная, открывающая молочные жемчужины зубов, преобразовывая всё лицо Антона в милого, пушистого зайчика. Он выдохнул, откинувшись назад в сугроб, и продолжил:  — Семён? Он большой и сильный, его стоит бояться, ведь своими размерами он может задавить любого. Он кабан, свирепый, бьющий прямо в лоб, лишенный хитрого мышления, побеждающий лишь чистым гневом и силой. Но, знаешь… Люди-то умнее… — будто рассказывая весёлый анекдот, Антон тихо засмеялся. Его смех звучал в этой глухой чаще, словно одинокая песня соловья, который ждал пробуждения своих братьев. — Сколько уже столетий прошло с тех пор, когда люди победили гордого и большого кабана и превратили его в… Свинью… Тут уже мы с Бяшей не сдержались, прыснули со смеху вместе. Братья пробудились, соловей не одинок. А свин ещё мгновение стоял, не веря своим ушам. Но когда до него дошел весь смысл слов Антона, его жалкая морда «треснула». Сразу сошла вся эта это бравурная, уверенная спесь, оставив перед нашими голодными взглядами маленького, беззащитного поросёнка. В момент из жертвы Антон превратился в часть стаи, а бывший угнетатель стал добычей.  — З-завали еб-бало, т-ты! — в преддверии истерики пролепетал загнанный в угол Бабурин. Он ударил Антона куда-то в грудь со всей силы. У того перехватило дыхание, он жадно глотал воздух, из глаз полились слёзы. Свинья хотел было прописать ещё удар, но мы быстро подоспели на помощь зайцу и начали бить эту жирную тушку с особым наслаждением. Если маски человечности сброшены, то почему бы не отдаться своей звериной натуре? Мы били остервенело, не жалея сил. Через время, заскучав от однотипных поскуливаний Семёна, мы с Бяшей прописали свинье последний, особо сильный удар, и кинули его на протоптанную дорогу, чтобы подобрал свое говно живее и убрался отсюда. Наше внимание переключилось на то место, где должен был быть Антон, но его… там не оказалось. Первая мысль: «Бля, приехали»; вторая: «Где он?». Мы переглянулись и решили разделиться, чтобы поискать этого чудика. Он вправо, я влево. Начали с места его падения, но следов оказалось слишком много, где-то были и наши отпечатки ног. Эта карта на снегу была настолько запутанной, будто здесь на самом деле заяц пробегал, путал следы. Не добраться до него, не найти. Но мы-то знаем, что да как в этом лесу устроено, поэтому уже довольно скоро я наткнулся на небольшую поляну, посередине которой возвышалась одинокая ель, тяжело придавленная тоннами снега. Под её кроной я заметил Антона. Он замер, голова снова устремлена вверх. Казалось, он ничего не замечал. Руки и уши его покраснели от промозглого ветра. И тут он оборачивается… Таким я видел его впервые: счастливая улыбка чуть потресканных губ, казалось, сейчас разорвет лицо, настолько длинной она была. На меня лучезарно, из-под ресниц смотрели два сапфира, подходя ближе к нему, я видел, как они переливались на свету. На светлых волосах белым пухом лежали снежинки, делая Антона похожим на какого-то ангела. Так много белого, глаза заболели, и я сморгнул лишнюю влагу. Снова вперил недовольный взгляд в этого засранца и хмуро поинтересовался:  — Хули ты тут делаешь? Мы тебя, зайца такого, искали, между прочим. Думали, уже собаки схватили, — пристально всматриваюсь в его довольную мордашку в надежде услышать чёткий ответ. Но от него, впрочем как и обычно, я ответа не услышал. Вместо этого он звонким голоском, почти что пропел следующее:  — Прости, Ром, просто посмотри, как красивы эти снежинки. Как они кружатся под аккомпанемент ветра. Озорно он зачерпнул горсть снега и, поднеся ко мне тонкие руки, подул в мою сторону, сдувая пару кристалликов. Мы смотрели, как они кружились вокруг нас, переливаясь разными цветами всех тонов нежно-голубого. Я уже и не помню, как мы вышли с той поляны, как встретили раздражённого Бяшу, как вместе двинулись в сторону дома Петровых. Перед глазами стоял только ворох снежинок и лицо Антона: его прозрачная кожа, выцветшие волосы и нежные лепестки губ цвета бледной розы…