анекдоты категории Б

в отделе душно и густо пахнет щами. от звука шелеста бумаги клонит в сон, а жара, проникающая в голову, не дает нормально соображать. игорь проводит пятерней по взмокшей шевелюре на затылке и встает с насиженного места. папка с недописанным отчетом только чуть шелестит из-за внезапного порыва воздуха. гром достает помятую пачку и закуривает прямо у входа, не доходя до курилки. погода сегодня до отвратительного солнечная и душная, даже ветер не дает особого облегчения. рядом слышится скрип шин и игорь чуть смещает взгляд, цепляясь глазами за черный мерс. смирнов даже в такое пекло одет с иголочки и не выглядит ни капли запыхавшимся. достает только из кармана брюк электронку и ловит чужой изучающий взгляд, машет ладонью в знак приветствия. мысли плавятся от солнца и гром даже не успевает взгляд вовремя отвести, когда замечает рядом с собой мужчину. — уже закончил, дядь юр? как-то долго в этот раз. — смирнов только ухмылку прячет за воротом рубашки и выдыхает густой дым в сторону. в воздухе оседает запах чего-то приторно сладкого, напоминающего жвачку. в последний раз, когда они виделись, примерно полгода назад, гром помнит чуть менее приторную гадость с ягодами, но упорно гонит лишние мысли из головы. — слишком дерганные попались. ну, это уже, в прочем, не важно. — смирнов затягивается в последний раз и, чуть ослабляя галстук, входит внутрь. гром головы не поворачивает и бычок об стену тушит. даже спустя столько времени все еще чувствует плавающую где-то на глубине желудка вину, когда в очередной раз сталкивается с чужим взглядом. сколько времени уже прошло, лет пятнадцать? а у игоря до сих пор иногда перед глазами всплывает счастливое лицо отца, когда тот ему в первый раз о юре рассказал. как представил по началу простым коллегой по работе, а потом другом. как маленький игорек слушал отцовские рассказы об их совместных со смирновым вылазках и «он может и трепло, но видел бы ты его в деле». и на какой-то момент игорю правда становится интересно. когда юра однажды заходит к ним в гости, он в порыве смелости просит показать знаменитый прием с береттами и научить в карты играть, как взрослые. юрка тогда смеялся еще долго, но все равно научил и рассказал о всевозможных схемах мухлежа, под недовольный взгляд грома старшего. ему тогда даже начинает нравиться дядь юра. у того в запасе всегда была пара тройка историй со службы, а заодно и горстка конфет, которую он таскал с собой, каждый раз щедро одаривая игорька. а потом в один день гром зовет сына на разговор важный и в тот момент игорь узнает, что со смирновым у его отца уже давно не дружба. и тут все начинает идти под откос. игорь помнит, как с надеждой на него смотрел гром старший. помнит, как заговорчески тихо говорил и объяснял природу их отношения со смирновым. только игорь не оценил жеста. не понял, не принял и наотрез отказался мириться с таким дядь юрой. до сих пор вспоминает отголоски боли в чужих глазах, скрытой под повседневной маской безразличия. игорь думает, что отец проигнорирует его мнение, но после случайно подслушанного телефонного разговора узнает, что сам смирнов решил все в его пользу. на тот момент игорь еще не понимает, почему, и только облегченно выдыхает, когда дядь юра больше не появляется в их квартире. он до сих пор помнит, как отец ходил первые дни, словно в воду опущенный. ничего, гром младший был уверен, что это пройдет. это же просто глупое увлечение, не более. им и так хорошо, вон, купят через месяц другой стиралку и поедут в диснейленд вдвоем, как и хотели. а после отец найдет себе какую-нибудь красотку, по типу теть марины с уголовного отдела, и заживут, как нормальная семья. правда, жизнь распорядилась иначе. игорек помнит, как в один особенно дождливый вечер к нему дядя федя приехал и все мялся на пороге, пытаясь что-то объяснить. игорь уже тогда почувствовал, что в этот раз случилось что-то серьезное. а потом узнал, что отец снова в одиночку влез в очередную передрягу, правда, в этот раз не повезло, не фортануло. и внутри все будто разом обрывается. события, словно под толщей воды ощущаются и не понятно, это все еще реальность или очередной кошмар. он не помнит похорон. последующие годы в полицейской академии превратились в сплошное смазанное пятно. о дядь юре он уже и не вспоминал, пока однажды они не пересеклись в этом самом отделе, когда игорь только стажироваться начал, а смирнов с очередного задания вернулся. помнит, как они одновременно замерли друг напротив друга, так и не сумев ничего сказать. гром помнит потухший взгляд синих глаз, что в детстве ему всегда казались такими донельзя яркими. помнит, как в голове промелькнула мысль, что спустя столько времени смирнов так и не изменился почти. только вместо длинных прядей, обычно обрамляющих лицо, теперь был взлохмаченный ежик. дядь юра остался таким же, только без прежнего задора в глазах и шуток глупых. стал тише и даже как-то незаметнее, что раньше ему было совсем несвойственно. гром за собой уже после начинает замечать, как взгляд все чаще цепляется за мимо проходящую фигуру, что так редко мелькает в отделе. и чем больше смотрит, тем сильнее понимает, как ошибался. нет, это было не просто увлечение или ветренный порыв. он видит застывшее на чужом лице тоску и горе, и не может отвести взгляд, когда приходит осознание, как же он тогда был не прав. игорь чувствует вину до сих пор. боится подумать, о том, что лишил родного отца такого недолгого, но такого искреннего счастья. они со смирновым изредка только перекидываются парой фраз, когда последний в отдел заглядывает или же просто кивают друг другу в знак приветствия. игорь до сих пор не может слишком долго смотреть в замерзший лед в чужом взгляде. ему тоже больно. им обоим. правда, легче от этого осознания не становится никому. у игоря от жары точно мозги вытекли. по-другому свой порыв он объяснить не может, когда перехватывает чужое запястье под вопросительный взгляд. — дядь юр, не хочешь выпить сходить? — у игоря шум в ушах и язык тяжелым от чего-то становится, из-за чего слова связать с первого раза не получается. юра удивление скрыть не успевает и кивает только чуть запоздало. — я заеду за тобой после смены. — и уходит, не оборачиваясь. у игоря ладонь горит в месте, где он касался чужой кожи и от этого чувства хочется чесаться. он обтирает руку об потертые джинсы и возвращается в отдел. в баре играет тихий джаз, а запах джина плавит мысли похуже жары. они сидят поначалу в тишине неловкой, но после второй порции виски смирнов наконец начинает говорить. он говорит без умолку обо всем подряд, правда, уже без прежнего запала и резвости, но чуть хриплый, размеренный голос все равно не позволяет отвлечься на что-либо еще. юра рассказывает, как в казино раньше играл и какие схемы проворачивал. как маскировался и жил под чужими личностями на протяжении всей, кажется, жизни. как убивал не по своей воле. как выезжал на задания вместе с громом, а тот, словно сорвавшийся с цепи пес, сносил все на своем пути и, конечно, всегда лез на рожон. игорь смотрит на горькую улыбку на чужих губах и тихо вздыхает. — дядь юр, ты это, прости, что тогда так все получилось. я не знал, что у вас с отцом реально все было настолько, ну… — игорь не знает, как сформулировать, джин в крови мысли путает и сосредоточиться не дает. юра только отмахивается и залпом осушает третий стакан. — все нормально, игорек. будь я на твоем месте так же, наверное, отреагировал бы. все в прошлом. — от этого невесело усмехается уже игорь. в том то и дело, всё: теплый дом, редкие совместные походы в магазин, какое никакое счастье и беззаботно проведенные дни, — всё это в прошлом, а они застряли здесь, в холодном и тоскливом настоящем. разговор больше не клеится и они допивают свои напитки в тишине. смирнов его до дома подвозит и только чуть улыбается, на благодарный кивок головы. игорь долго стоит на пороге темной квартиры, давно пропахшей пылью и сыростью старых стен. воспоминания, неожиданно нахлынувшие, больно сжимают ребра и мешают свободно дышать. гром доходит до дивана и заваливается под предостерегающий скрип мебели, закрывая глаза. на задворках сознания играет старое радио, а голос отца настойчиво зовет завтракать. удивительно, но после этой встречи игорь чувствует, как напряжение между ним и смирновым постепенно сходит на нет. они перебрасываются уже больше, чем просто парой фраз и зачастую даже болтают о повседневных мелочах. юра периодически подбрасывает его до дома, если ошивается рядом с отделом и видит уходящего со смены грома. выпивать вместе раз в неделю становится немой традицией и игорю на душе все-таки чуть легче. он не понимает, в какой момент начинает ждать их встречи и скучать по разговорам тихим. не осознает, в какой момент начинает слишком долго заострять взгляд на острых скулах и голубых омутах. не замечает, как залипать все чаще начинает на такой редкой, но такой красивой улыбке. у смирнова руки, несмотря на род работы, нежные очень и грома словно кипятком каждый раз шпарит при контакте с чужой кожей. и рассказы у дядь юры прям как в детстве, такие же интересные, и голос его чуть хриплый хочется слушать без остановки. да и сам весь смирнов такой понимающий и успокаивающий, что игоря тянет к нему, словно магнитом. а потом гром начинает немного больше думать о всех этих порывах и мыслях о том, как приятно было бы зарыться ладонью в короткие волосы на затылке или уткнуться носом в изящную шею, чтобы вдохнуть чужой терпкий парфюм полной грудью, и осознание сбивает с ног, а дыхание спирает от подступающего к горлу ужаса. боже, ну какой идиот. понимание собственных чувств врезается, словно камаз на полной скорости, и не дает в себя прийти. как прежде уже не получается. игорь чувствует себя предателем, самым настоящим подонком. много лет назад лишил отца счастья с человеком, в которого сам по глупой случайности влип. это неправильно во всех смыслах и отношениях, а дальнейший план действий идет коту под хвост, когда юра в очередной раз зовет его к себе после работы выпить, а гром на автомате соглашается. голова гудит, а руки непроизвольно подрагивают. мысли растекаются и воедино собраться их никак не получается. темную комнату заполняет только тихий юрин голос, что на хриплый смех постоянно срывается, когда он в очередной раз вспоминает забавные ситуации с последней вылазки. посторонние звуки сливаются в один жужжащий шум в голове, и игорь не может прекратить смотреть, как чужой кадык дергается от смеха, а чуть отросшие волосы так и норовят залезть в глаза. у смирнова улыбка хмельная, а голубая радужка затуманена не первой порцией виски. он продолжает что-то говорить, но гром только сильнее заостряет взгляд на чужих обкусанных губах, как те шевелятся и чуть блестят от выпитого. алкоголь не дает соображать и игорь понимает, что его ведет. он упускает момент, когда придвигается достаточно близко, чтобы ощутить на лице запах спиртного. пересекается с помутневшим взглядом и скорее догадывается, ежели слышит собственное имя, сорвавшееся с чужих губ. игорь целует грубо и сразу с языком, а у смирнова все мысли из головы в миг улетучиваются. он не осознает, в какой момент оказывается прижатым к дивану крепким горячим телом. остатки разума кричат, что это неправильно. это же игорь, сын кости. нужно оттолкнуть, уйти и больше никогда не пересекаться. только запах сигарет, знакомый до боли в висках, и жар чужого тела не дают и шанса. смирнов закрывает глаза и чувствует такие родные прикосновения грубых пальцев, что ребра до хруста сжимают, ему чудится такое знакомое и хриплое юр, что мысли дают сбой. хочется кричать, биться в истерике и рыдать навзрыд, но он только позволяет стянуть с себя пропахшую потом рубашку и гнется под горячими ладонями. захмелевший разум окунает в воспоминания и позволяет чувствовать его. его прикосновения, его грубые поцелуи-укусы в шею, его хриплые признания в любви. — я люблю тебя, юр. — первая слеза медленно скатывается по щеке, а ком в горле не дает лишний раз вдохнуть. выходит почти шепотом, тихим и надломленным, совсем еле слышным. — я тебя тоже, кость. но игорь слышит. отшатывается, словно ошпаренный и так и замирает на месте. смотрит, как чужая грудная клетка заходится в прерывистом дыхании, а дорожки слез блестят на впалых щеках. видит, как дрожит чужое тело, заходящееся в медленно подступающей истерике и, кажется, не дышит. у смирнова в глазах пустота размером с океан, а на губах так и застывает до сих пор горячо любимое имя. у игоря внутри все рушится, а у юры уже давно разрушилось, еще тогда, пятнадцать лет назад. в холодной темной комнате, освещенной только блеском луны, слышится тяжелое дыхание двоих, у одного из которых сердце в ошметки, а у другого душа наружу. и легче не становится.