Love hurts / heals (нужное подчеркнуть)

      Вместо пролога       Лизка, ты совсем дура? Какой я спортсмен без вредных привычек? А пачка сигарет в день? И какой спорт ты имеешь в виду — покер?       И зачем ты вообще залезла в мой профиль? Я не одинок, я просто отдыхаю от отношений. Да, ещё не отдохнул!       Всё, малыш, давай, пока-пока.       Да, я злюсь, представь себе!              1. Ибо я изнемогаю от любви       Мы с Тамарой лежим в тенёчке на заброшенном пионерском пляже, курим анашу. Передаю косяк Томке, медленно выдыхаю, вокруг никого. Река у самого берега уже цветёт, стрекозы размером с воробья зависают над водой, как вертолёты. Томка — хорошая баба, красивая, верная. Жаль, что не моя. Сделала второй аборт, хоть и не хотела. А он опять её уговорил.       — Я всё равно от него рожу, Макс.       — Угу.       — И сама воспитаю.       — Угу.       — Что за «угу»?       — Сокращенно от «угомонись».       — Ты счастливый сукин сын! Ни к кому не привязан, никого не любишь. Кого глаза захотели — того и трахаешь по взаимному согласию. Хоть девочек, хоть мальчиков, хоть чудовище Лох-несское.       — Хоть оно меня.       — Вот именно! А я к нему с первого взгляда прикипела так, что больше ни на одного мужика не посмотрела! Мама давно умоляет сходить к бабке или психотерапевту, так сказать, «снять порчу».       — Ну, психотерапевт, не будь идиотом, заарканит тебя лет на десять, верняк. Психотерапевта до пенсии кормить — дорогое удовольствие, Томка. Заведи себе лучше собаку, а ещё лучше — другого мужика, холостого.       — Я люблю его, понимаешь?       — Угу.       — Ни хрена ты не понимаешь!       — Не кипятись. Я всё понимаю. И сочувствую тебе, девочка. И хочу этой гниде, что со второго курса тебя пользует, ноги переломать.       — Дурак ты, Макс.       — Тоже мне, Василиса Премудрая.       Закрываю глаза, вспоминаю наш с Томкой курс. Были там интересные кадры, но ничего серьёзного у меня ни с кем не вышло. А у Томки вышло. Он, говорит, запал не неё сразу, но дожидался совершеннолетия, сука. Такой вот у преподов юридического института осмотрительный подход к амурным делам.       Томка опять нарушает молчание. Как всегда, кайфую от её низкого голоса.       — Недавно я возвращалась из командировки на скоростной электричке, сидела рядом с женщиной примерно моих лет. Она вся такая степенная, спокойная.       — А ты вся на контрасте — нервная, страстная.       — Не перебивай. От скуки разговорились. У неё любящий муж, старшая дочь-подросток, в семье прекрасные отношения. Родила в том году второго ребенка, тоже девочку.       — Тебе, бедной, и похвастаться было нечем?       — Дослушай, Макс. Эта женщина рассказывала поразительные вещи, честное слово, средневековье какое-то. Когда в юности за ней ухаживал её будущий муж, она принимала ухаживания ещё нескольких парней. Всё целомудренно, ни с кем никакого секса, даже поцелуев. Встречи на нейтральной территории, строго по договорённости, соблюдая очерёдность кавалеров. Походы в кино, прогулки в парке. Никаких объяснений, обещаний. Она выбирала потенциального мужа из этих парней, обсуждая их с матерью. И выбрала своего теперешнего мужа. Не окончательно, а сначала предварительно. Потом они с матерью ещё год к нему присматривались — хороший ли он человек, как он к ней относится, как ведет себя в разных ситуациях, работящий ли, не балуется ли спиртным. В это время они, так сказать, официально встречались, целовались после прогулок. Потом она согласилась выйти замуж, и только после замужества дала доступ к телу.       — Вот это мужик натерпелся!       — Я извинилась за бестактность и спросила, а была ли она в него влюблена? Она ответила, что любит его сейчас, а в юности — не помнит, нет, наверное. Никакой страсти к нему она не испытывала. Но это, по её мнению, не важно. Она выбирала человека головой, по уму, зато теперь счастлива в семейной жизни и своих девочек воспитывает в том же ключе.       — Дай угадаю. Ты не удержалась и выступила, открыла тётеньке глаза?       — Да, солнце. Я выступила, минут на пятнадцать. Именно, не удержалась. Ты же знаешь, для меня любить — значит гореть и плавиться. Я без этого не могу. Короче, много чего я наговорила, всё проклятый фуршет виноват. Освежите меня яблоками, подкрепите меня вином, ибо я изнемогаю от любви! Песнь песней Соломона, Макс. Всё правда, всем желаю испытать это наяву. Без этого секс — просто кардионагрузка. Можешь представить, в каком шоке была женщина.       — Представляю. Хотел бы я это слышать! А ещё видеть тебя, девочка. Это было горячо?       — Я сделаю запись и перешлю тебе.       — Угу.       Из воды с всплеском показывается что-то черное и блестящее, вырастая в фигуру в гидрокостюме. На лице маска, в руках подводное ружье.       — Это оно, Макс, Лох-несское чудовище! Экипировано в лучших традициях БДСМ!       — О, майн гот, натюрлих! Я уже хочу его!       Мы с Тамарой заходимся синхронно. Не помню, когда мы с ней в последний раз так смеялись, наверное, ещё в институте — во всё горло, до слёз, до боли. Косяк, конечно, подсобил...       Фигура, поправив маску, тихо уходит под воду.              2. Вот такое у меня горе       Сижу в парке за апелляционным судом, курю. Слава богу, погода почти летняя, сентябрь. Я мастер попасть на перерыв, признанный чемпион нашего адвокатского объединения. От нечего делать глазею по сторонам, насылая проклятия на девочку из канцелярии за её медлительность.       В поле зрения попадает парнишка, по виду старшеклассник. Он медленно бредет, шатаясь, как под кайфом, голова опущена. Присмотрелся — грудь у парнишки вся в крови. Уже интересно.       Не спеша выкидываю окурок и иду ему наперерез.       Нос разбит, взгляд расфокусирован. Беру его за плечо, разворачивая к себе.       — Эй, парень, ты в порядке?       Реакции ноль.       — Ты в порядке, я спрашиваю?       — Да.       Веду к лавке, усаживаю, осматриваю голову. Что-то говорю: ему надо показаться врачу, отек на переносице знатный, фонари под глазами будут изумительных оттенков. Пацан молчит, не проявляя никакого интереса.       — Слышь, парень! Ты хоть сдачи дал?       — Нет.       — А пытался дать?       — Нет.       — Почему? Ты, вроде, не хилый.       Пацан прячет лицо. Я вижу его дрожащие пальцы, а через долгую минуту слышу его шепот.       — Потому, что я его люблю.       Опа! Я непроизвольно ухмыляюсь, воображение подкидывает мне образ разъярённого мальчика-натурала.       — Он в курсе, что ты его любишь?       — Теперь да.       — Он плохо это воспринял?       — Да.       Похоже, я не ошибся. Предмет обожания учинил расправу, наверняка со скандалом. Хорошо бы, не с публичным.       — Он твой друг?       — Да, лучший друг. Был.       — Давно дружите?       — В августе было восемь лет.       Парнишка помнит какую-то дату, от которой ведет отсчет.       Пока я раздумываю, что же сказать такое жизнеутверждающее, он поднимается, собираясь уходить.       — Вот такое у меня горе.       Отвергнутое чувство, приправленное унижением, утрата дружбы. Наверное, да, для него это горе.       — На, терпигорец, мою визитку. Звони, если что, мало ли, я адвокат. И не кисни, ты же мужик!       Смотрю ему вслед, закуривая. Всё ещё перерыв, твою мать, полдня насмарку.       3. Что это?       Звонит Карина, одна из моих бывших. Хочет срочно увидеться по «важному вопросу», добавлено даже слово «пожалуйста». Мы были вместе месяца три, не больше. Её тяга к доминированию, неуважение границ, абсолютный эгоизм — тот ещё ядовитый коктейль. Я немножко хлебнул и подлечился на всю жизнь.       К моему удивлению, Карина выглядит гораздо хуже, чем я ожидал. Слишком худая, от уверенного лоска не осталось и следа, все её тридцать семь написаны на лице. Лихорадочный блеск в глазах, покусывание губ, да что за чёрт?       — Карина, давай к делу, если оно действительно есть.       — К делу, хорошо. Максим, займи мне денег, сколько сможешь. Желательно побольше и очень срочно. Или подскажи к кому обратиться. Под залог моей квартиры.       — Стоп, стоп! Я всё правильно понял: ты просишь меня, по сути, чужого человека, с которым ты когда-то трахалась и рассталась не в самых хороших, занять тебе побольше денег? Странный выбор кредитора.       — У всех, кого могла, я уже попросила.       — Все отказали?       — Нет, все дали, кто сколько смог, но этого мало. И я сейчас официально не работаю, поэтому кредитные учреждения отпадают. Мне нужны деньги к концу месяца, агентства недвижимости берут квартиру, но с сумасшедшим дисконтом.       — Объяснишь?       Карина молчит, смотрит в чашку, будто кофейная гуща ей сейчас что-то подскажет. Я закуриваю, предлагаю ей, но она отказывается, начинает листать галерею смартфона.       Определившись с фото, подталкивает смартфон ко мне. На фото Карина с молодым парнем, оба улыбаются, она ещё красавица. У парня внимательные серые глаза, ранние залысины, ничего особенного, разве что мягкая улыбка.       — Это Егор, мой муж, он биолог. У него неоперабельный рак мозга. Мы уже приняли облучение, сделали гамма-нож, две химии. Недавно он перенёс инсульт. Врачи рекомендуют немедленно продолжить лечение в Израиле, а это совсем другие деньги. Я обратилась ко всем близким и условно близким людям, во все благотворительные фонды, но…       — Сколько ему лет?       — Двадцать восемь. Максим, я должна его спасти, если он умрёт, я тоже жить не буду.       — А родственники у него есть?       — Он из многодетной семьи, голые-босые. Но он очень хороший, умный, добрый, самый лучший. Я всё сделаю, чтобы вытащить его. Лечение в Израиле — это наш шанс!       Что это? Материнский инстинкт, не нашедший реализации? Страсть к молодому мужчине? Может быть, что-то ещё? Чудны дела твои, господи, это точно уже не моя бывшая сучка Карина.       Прикидываю , кого могу посоветовать. Прикидываю, сколько могу дать ей денег, естественно, не надеясь на возврат. Мало могу дать. Да много денег у меня и не бывает, не задерживаются.       4. Север, Юг, Запад, Восток       Стою на маленьком балконе дома постройки 1926 года. Естественно, курю. Сегодня приехал в гости к маме, зачем-то привёз баранью ногу.       После смерти отца мама вышла замуж за ветеринара, который последние три года лечил её ненаглядного пекинеса, переехала к нему и, кажется, снова счастлива. В маминой двушке сейчас хозяйничает моя младшая сестра Лизка. Я иногда навещаю маму и её нового мужа, маме это нужно.       Опять забился сток в ванной. Старые дома всем хороши, кроме старой инфраструктуры. Ничего, кроме как опять залить «Крот», мама с мужем не придумали. На этот раз «Крот» не помог.       Мама говорит, что надо бы вызвать сантехника или, по крайней мере, Серёжу. Серёжа живёт в пятом подъезде, похоронил мать. По мнению мамы, Серёжа –славный мальчик, учится в политехе, рукастый, хватается за любую работу.       Решаем заангажировать Серёжу. Итак, пятый подъезд, первый этаж, видавшая виды входная дверь, такой же дверной звонок. Звоню. И ещё раз. Через время дверь всё-таки открывается.       Серёжа красив, как Аполлон. Высокий, голый по пояс, почему-то мокрый, на вид лет двадцать. Кудрявые светлые волосы, фигура, изгиб губ. Всё вместе производит определённый эффект. Стою охреневаю, собирая разбежавшиеся мысли.       — Здрасьте, вам кого?       — Здравствуйте, вы Сергей?       — Да.       — Я Максим, от Анны Николаевны из тридцатой квартиры, у неё сток в ванной засорился. Глянете?       — Хорошо. Только через час, я стираю.       Как я понял, стирает Серёжа руками.       Серёжа приходит через сорок минут, приносит клетчатую сумку с инструментами, из которой выглядывает трос. На Серёже сухие шорты и футболка, волосы завились крупными кольцами. Электроник, ха! Стараюсь не пялиться уж слишком откровенно, ухожу в гостиную и беру газету, но продолжаю прислушиваться к разговору мамы и Серёжи.       Наконец, что-то интересное. Ага, у Серёжи проблемы со вступлением в наследство. Подхожу.       — Максим, ты знаешь, у Серёжи…       — Я слышал.       — Как ты думаешь, нельзя ли ему чем-то помочь?       — Посмотрим. Для начала, нужны документы на приватизацию квартиры.       Договариваемся сходить глянуть документы. Честно говоря, хочется попасть к Серёже в квартиру, посмотреть на интересный экземпляр в среде его обитания.       В квартире у Серёжи, как говорится, бедненько, но чисто. Одна комната и кухня, мебель восьмидесятых годов. Ноутбук. На кухне под окном восемь аккуратно обрезанных консервных банок. Серёжа смущается.       — У меня коты. Три года назад мы с другом подобрали парке котят, их выкинули. Но мы всех выходили.       — И сколько котов?       — Четверо: Север, Юг, Запад, Восток, все «мальчики». Они весь день на улице, домой приходят через форточку только поесть и поспать. И через форточку уходят, когда им нужно. Они у меня чистоплотные, никто ни разу не нагадил, и совсем не дерутся между собой. Хоть мне никто и не верит.       — А почему имена такие странные?       — Друг назвал. Почему странные? Нормальные имена.       Смотрю документы, кое-что отснимаю на смартфон, есть с чем поработать. Обмениваемся телефонами.       У Серёжи, молодого красивого парня, четыре кота. Четыре кота — это для меня, пардон, перебор.       — А что же друг парочку котов не заберёт?       — Он брал двоих, но потом перевёлся учиться в город побольше.       — А котов подкинул вам на временное проживание?       — Скорее, на постоянное. Говорят, коты привыкают к месту, особенно взрослые.       Тоска в голосе у Серёжи звучит остро. Я даже отрываюсь от документа. Что-что?       — Скучаете за другом?       — Мы созваниваемся, соцсети и всё такое. Он мне видео недавно прислал с соревнований, хотите покажу?       Я искренне хочу посмотреть на Серёжиного друга. Друг оказывается невысоким смешливым парнишкой, называет Серёжу «одуваном» и «Серёжиком», лихо выписывает флипы на скейте. Но самое главное я вижу, когда украдкой поглядываю на Серёжу — сердце Серёжи занято давно и надолго, хотя не факт, что он осознаёт это в полной мере.       — Сергей, вы бы на каникулах поехали на разведку в этот «город побольше», там наверняка нормально с работой. И технических ВУЗов полно.       — А как же коты? Я обещал присмотреть.       Вот уж хренов рыцарь печального образа, посвятил служение четырём котам своему Дульсинею!       — Пустите пожить однокурсника, при условии, что коты останутся здесь. Купите котам корм, пусть он только насыпает, воду меняет и форточку держит открытой. Или придумайте ещё что-нибудь. Потом сдадите квартиру и заберёте их с собой, в конце концов.       Серёжа застывает, надеюсь, что в раздумьях.       Ладно, пора мне.Что-то я устал, с шести утра на ногах.       5. Мой человек       В офисе мы не курим, выходим на улицу, хотя раньше курили. Всё из-за Миши, он астматик и, по мнению некоторых, придурок. Возле входа сиротеют лавка и бетонная урна, я их регулярно украшаю своим присутствием, остальные — реже.       Лично я Мишу придурком не считаю. Он просто интровертен. Юрист прекрасный, хоть и моложе меня, с нормативкой работает — дай бог нам всем так работать, все его процессуальные документы на высшем уровне. Но ни в суд его не посылают, ни с клиентами общаться. Переговоры провести толком не может, денег дать не умеет, от негатива замыкается в себе. Как шутит наш управляющий партнёр Самсонов — кто где, а Михаил в домике.       Мы имели счастье общаться с Мишиной маман. Узнали всё: что Миша поздний ребёнок, как он учился на дому и по полгода проводил в Крыму в пансионатах, как мечтал поступить в юридический, как ему нельзя сидеть в библиотеках, как он брал академку по поводу той же астмы, как она ходила к ректору на приём, как Миша стал жить отдельно и опять много болеть. Миша отсутствовал, когда маман заявилась к нам в офис проинспектировать условия труда и сделать внушение Самсонову: бумаг, особенно старых, Мише не подсовывать, в офисе не курить, «не душиться вонючим». Была также выдана аптечка с ингаляторами, «у Миши есть свои, но на всякий случай». Самсонов всё взял, всё обещал и слово держит.       Сегодня с утра заявляются к нам студенты на практику, пацан и рыженькая девочка Катя. И оба хотят реальную практику пройти, а не подпись-печать получить. В офисе пока только я, Миша и Самсонов. Самсонов нас представляет, выделяет студентам стол и кивает мне, мол, займись. Я показываю ему, что никак, киваю на Мишу. Самсонов не против.       — Михаил Аркадьевич, будьте добры, займитесь студентами.       Миша вскидывается, краснеет, бледнеет, встаёт, садится. Ну, сейчас задыхаться начнёт от волнения, ё-моё! Подхожу, прикрываю Мишу телом, так сказать, при этом улыбаюсь студентам.       — Михаил Аркадьевич сейчас немножко занят, мы его отвлекли, он закончит и займётся вами вплотную. Давайте, вы подпишете пока соглашение о неразглашении, а затем составите, например, претензию, вот по этому делу. Кодексы на полке. А Михаил Аркадьевич потом посмотрит и прокомментирует.       Миша смотрит на меня глазами полными благодарности.       Вот и славно. Он сейчас соберётся с духом и всё сделает. А то это я, конечно, придумал — Мишу без подготовки на амбразуры кидать!       Сам я отчаливаю на заседание.       Возвращаюсь ближе к двум, пацан уже ушел, а девочка Катя сидит рядом с Мишей и они, гм, увлечённо беседуют.        Я смотрю на Мишу — он порозовел, глаза сверкают, улыбается. И чешет непринуждённо и уверенно, шутит даже! Улавливаю что-то о Римском статуте — ого, далековато их занесло от хозяйственного процесса. Девочка Катя смотрит на Мишу, не отрываясь.       Решаю не мешать Мише тренировать навыки общения. Сижу тихонько, наушники натянул, клепаю кое-что по мелочи.       Наконец, девочка прощается и уходит, обещает быть завтра с утра. Миша сидит с улыбкой, глядя в никуда.       — Миша, ты как?       — А?       — Ты цел, спрашиваю? Полдня тебя терзали, бедного.       — Нормально всё, хорошо.       — Как девочка, шарит?       — Хорошая девочка, во всех смыслах, думаю жениться на ней.       — Прямо так сразу — жениться?       — Ну да, не спугнуть бы только. Она — мой человек, я сразу почувствовал. Мне рядом с ней как-то легко и спокойно, и потискать хочется, да и вообще. Приглашу её завтра на ужин куда-нибудь.       Какой решительный Михаил, однако! У меня бывало такое, что крышу сносило в один момент, правда безо всякого «легко и спокойно». При этом, «мой человек» мне так и не попался. Пока. А Миша говорит, что сразу почувствовал. Каким органом интересно, не душой ли? Может ли душа выбирать душу? Хех, да я философ!       6. На вторых ролях       Мне это кажется или действительно моя Женя бежит за тем мужиком, пытаясь схватить его за рукав? Подойду-ка я поближе, вдруг пригожусь.       Женя — младшая сестра моего отца, формально моя тётка. У них разница была в восемнадцать лет, так что я хорошо помню её в гольфах и с бантами. Моей маме она всё ещё кажется «маленькой и глупой», даже в сорок три, и Женя прекрасно об этом знает. В детстве мы с ней ладили, но подружились уже позже. Работает бухгалтером, муж, дочь — «всё как у людей». И тайна, о которой я знаю.       Узнал, кстати, случайно — увидел их в ресторане на окружной, бог знает где. В вазе стоял внушительный букет, мужчина сидел спиной, мы встретились с Женей глазами — я ей тогда кивнул и вышел. У Жени роман.       На следующий день она приехала ко мне вечером с бутылкой коньяка, рассказала честно, как есть. Начальник охраны, бывший военный, вдовец. Любит Женю, и Женя его.       — Ты меня осуждаешь, Макс?       — С чего бы?       — Ну, что я Толику изменяю.       — Не осуждаю, не волнуйся. Что делать думаешь?       — Не знаю, честно. Мне Толика жалко, я с ним сплю иногда, и чувствую что-то щемящее, он ведь очень хороший, мы со школы вместе.       — Может, вину?       — Может, и вину.       — А с этим мужиком что чувствуешь?       — Всё чувствую.       И вот сегодня я вижу этих двоих в вечерних сумерках.       — Познакомься, Максим, это Леонид Иванович, наш начальник охраны. Я ему много о тебе рассказывала.       Жмём друг другу руки. Еще не старый, выправка, короткая стрижка.       Женя пытается взять его под руку, но он не даёт. Тогда я беру Женю под руку. Тот коротко кивает, бормочет извинения и уходит быстрым шагом. Спасается бегством, я бы сказал. Держу Женю крепко, когда она дёргается за ним.       — Поссорились?       — Нет. Расстались.       — Ого! Что-то пошло не так?       — Он потребовал, чтобы я подала на развод, не хочет больше встречаться тайно и «быть на вторых ролях», сказал, что полгода ему вполне хватило. Он сделал мне предложение, дал сроку неделю, и сегодня она истекла.       — А ты что?       — А я — ничего. Не смогла я Толику сказать, что бросаю его, хоть мы и не спим уже три месяца. Извелась вся, но язык так и не повернулся. Он мой близкий человек — как друг, как брат, даже ближе. И нет у него никого, кроме нас с Катюхой. Я уже написать ему хотела, раз в глаза сказать не могу, говно я слабохарактерное!       — Ну, я бы не сказал, что Толик дурак. Разве он ничего не понимает?       — Наверное, понимает. Смотрит на меня и молчит. Он сейчас почти всё время молчит.       — Прикольно у вас. И что теперь?       — Уволюсь. Не смогу я Лёню каждый день на работе видеть, не выдержу.       — И куда пойдешь?       — Да хоть куда, всё равно.       — Ты, мать, не горячись. Может, вы помиритесь ещё со своим Лёней.       — Ты его не знаешь, Макс. Он очень гордый. Я думала, объясню ему всё сегодня, попрошу помощи, совета, чего угодно! Но он слушать не захотел, только желваки заиграли и взгляд стал больным. Боже, как я без него буду? Как подумаю, что больше ни разу в жизни его не обниму, жить не хочется!       — Давай-ка, мать, перекурим, а потом ко мне, у меня имеется полусладкое успокоительное и раскладушка новая из Юска, муха ещё не сидела. Толику я сам позвоню. И Лёне твоему позвоню, скажу, чтобы не прессовал тебя, а то прямо ультиматум Борна!       Ничего, разберёмся. 7. Надо что-то делать       Захожу я галстук Самсонову купить на день рождения, и кого я вижу: Лёха! Мерит костюм. Очевидное-невероятное.       — Привет, Лёха. Чёрный не бери, ты в нём как наёмный убийца.       — А, это ты, привет.       Лёха, хоть ростом не вышел, видок имеет колоритный, обрит на лысо и вечно хмурый.       С Лёхой я познакомился еще в студенческие годы на одной вписке, потом случайно в закрытом клубе пересеклись, потом еще на какой-то тусовке, стали общаться. Из моих близких знакомых Лёха — единственный абсолютно моногамный гей. Живёт уже лет семь со своим Мирончиком, это «фамилие такое». Как они в одной коммуналке соседями оказались, как затем Лёха третью комнату выкупал – долгая история, но всё сложилось, прямо на удивление.       — Ты потом далеко, Лёха? Может, по пиву?       — Можно.       В псевдо-ирландском пабе сегодня красное вполне приличное. Курим, заканчиваем по первой, повторяем. Теперь можно и поговорить, Лёха под пивом разговаривает как обычный человек, а не как терминатор.       — Так зачем тебе костюм, Лёха, колись. Разве твои косухи вышли из моды? Это же классика!       — К банкирам в среду иду, подумал, надо костюм. Кира шепнул, что их банк не знает кому бы пристроить транш на поддержку малого и среднего бизнеса, пытаются всучить кредиты дочерним компаниям своих надёжных клиентов, чтобы потом не париться. Но кое-кого и действительно кредитуют, почему бы не меня?       — Расширяться надумал?       — Масштабироваться. Чтобы что-то было, надо что-то делать.       — А как поживает Мирончик?       Лёха мрачнеет больше обычного. В полумраке паба я, наконец, понимаю, кого он мне напоминает — Хайзенберга, только посвежее и без очков. Мне становится почти весело, но я старательно держу нейтральное лицо.       — Работает, как не в себя, половина уже от Мирончика осталась.       — Он же провизор в какой-то аптеке, разве нет?       — Да. Но он теперь ещё бегает капельницы ставит по вызову — бабулек капает, хронов из запоя выводит. Он же медучилище до фарминститута заканчивал, навык остался. А то, что он старше меня на пять лет и не мальчик уже, чтобы в таком режиме вджобывать — по боку.       — А с чего это его на подвиги потянуло? Думает все деньги заработать?       — А хрен его знает, что он думает. Ни поговорить нормально, ни потрахаться — он либо засыпает на ходу, либо уже спит. Но, я подозреваю, начал копить, хомяк. Мы под новый год как-то трепались, что хорошо бы недвижимость инвестиционную заиметь, и ещё какую-то за бугром — для себя, на старость. И вот, заимели, неврастеника, у которого глаз дёргается.       — Ну, ты правильно сказал, чтобы что-то было, надо что-то делать. Он и делает, что может.       — Это не я сказал, это кто-то сказал, а я согласен на все сто. Я попробую что-то сделать, чтобы лет через десять, максимум, выйти на пенсию, как я это называю. И чтобы это деньги были, а не слёзы. Хочу, чтобы Мирончик бросил свои подработки и сил у него хватало на что-то, кроме как до койки доползти. И с работой пусть попустится немного, у него спина уже два года болит! Он же всё время на ногах в этой аптеке, у него там что-то с дисками всё хуже и хуже. Сам себя колет, таблетки пьет и не кается! А второй спины ему не выдадут, дураку!       Лёха разошёлся. Обычно сдержанный, он завёлся не на шутку. Я вижу, что его это гложет, что он у себя в голове ведёт этот диалог с Мирончиком не первый день. Но только в голове. Потому что у них не заведено рассказывать кому что делать, сколько работать и с кем пить. А еще почему-то вспомнилось, как глупеет Лёхино лицо, когда Мирончик берёт гитару в свои тонкие жилистые руки.       Надо срочно купировать этот приступ.       — Слушай, Лёха, а давай костюм обмоем, как положено. Вот увидишь, правильно обмытая вещь приносит удачу! Это будет твой фартовый костюм.       Мы заказываем по сто вискаря, я, распевая заунывным речитативом какой-то бред, трижды окропляю пакет. Рассказываю о том, как когда-то в ноябре на лавочке обмывал с товарищем купленную для его подружки канарейку, канарейка чуть не околела, но проявила невиданную волю к жизни и до сих пор жива. Лёха усмехается.       Я хотел бы дожить и посмотреть, получится ли у Лёхи с Мирончиком «долго и счастливо».       Ну, дай-то бог.              Вместо эпилога       Да, Лизок, это тот самый Игорь, о котором я тебе говорил. Да, в пятницу вечером придём к тебе на ужин. Только прошу тебя, побудь нормальной для разнообразия!       Мы сейчас в бильярдную, у Игоря турнир. Что? От любопытства кошка сдохла!       Всё, малыш, давай, пока-пока.       Да не злюсь я!