Ojou-chan, fight me!

Тарталья — хаос, что сеет раздор лишь появлением своим — ни одной схватки не пропустит; уверен, что ни одно сражение без него не обойдется — ведь только по нему каждая битва плачет. И слабакам он никогда не проиграет, лишь с сильными дружбу заводит — да только если предварительно скрестит клинки в пылу боя и борьбы. Люмин — свет благосклонный, чужестранка, что брата потеряла средь Тейвата и его она непременно обязана найти. Для неё не существовало иной цели, и поэтому проиграть она попросту не может. Ведь выбор крайне ограничен, он единственный — победа. Несмотря на то, что из Предвестников Фатуи — последний самый, но грозный и проворный враг; Люмин не может проиграть. И крепче сжимает меч в руке, предчувствуя скорый бой в Золотой Палате. Она для него — всего лишь очередной противник. Тарталья не верил легендам, что по Мондштадту ходили. Хоть и любопытства не скрывал — «Как, интересно, она справится со мной? Сильна ли на самом деле, как говорят?». Он для нее — бороздящий морские небосводы кит, что роняет звезды и об землю разбивает — безжалостно, с надрывом ядовитым в голосе. Чайльд высокомерно лишь хохочет, надсмехаясь словно. Не зря ведь говорят — волк в овечьей шкуре, что за острыми улыбками своими так хорошо скрывается. И думал он наверняка, что быстро путешественница падет от его копья. Что она — ничтожество, что она крайне слаба. Но, отнюдь, хоть Тарталья и негодяй, он не собирался странницу убивать — довольно страстно блестят у Люмин глаза, и о брате ее потерянном он тоже слышал — отчего прекрасно понимал, к чему она рьяно так стремится. Путешественница крепче меч сжимает, прорывается вперед, и вот уже ранит его щеку. Одиннадцатый в удивлении — неужели проиграет такому хрупкому изяществу...? 　　　　　　　　　　　　　　　　　«Как так?!» Негодование в кулак собирает, и тяжелее ноши нет, чем порчи глаз, что разум его пожирает. Но Чайльд, увы, лишь в полном проигрыше остался, пытаясь в конце битвы как следует отдышаться. 　— Может, остынем лучше? — бормочет он, хоть это и проигрыш, но ценный опыт — нужно помнить эту мудрость. Люмин сильна взаправду, и с новой волной любопытства он заглядывает в ее глаза. Янтарь блестит в них и та самая тоска, печаль — Чайльд Тарталья все прекрасно понимает. И смотрит на нее уже иначе — аккуратна, хрупка и миниатюрна, словно маленькая птичка, аккуратный и трепетный цветок. Но сильнее ведь его — как это вообще возможно...? Люмин лишь аккуратничает, в сторонке держится, но что-то видит в сапфировых его глазах — то ли гидро буйствует, то ли отыграться он хочет позже — победу свою забрать проигранную иль трофей ценный в ней нашел? И ведь верно говорят, Фатуи нельзя верить — они мастера обмана, подлецы и самые настоящие злодеи. 　　　　　　　　　Но ведь это было когда-то, не правда ли? Глаза его трепетно горят заботой о семье — о брате младшем в особенности, мечту которого хотел беречь в ежовых рукавицах, называя себе Верным Рыцарем. И как-то схоже смотрел он на Люмин, по-лисьему лишь улыбался, ловя ее мечту в глазах — наконец своего брата отыскать в мире чужом. Тарталья Чайльд, нет, Аякс уже он для нее — маска притворства на голове трещины дала — поэтому стал он чуточку понятнее и ближе для странницы. Может, стоит все-таки ей всмотреться пристально в эти голубые глаза, что, словно водоворот и омут, завлекают — и на дно вот-вот утащат безвозвратно...? 　　　А Предвестник о том лишь думал — победу непременно одержать. Уверен он был, что победит, сердце его в битве трепетало уже очень давно. И наградой ему будет непременно она и слабость ее перед ним — в руках его переливаться золотом будет столь ценный трофей, словно солнце в ладонях. Но знал ли Тарталья, что тогда, в Золотой Палате, первым проиграло именно его сердце и слабину дало — такую нехарактерную для него...? Но знала ли Люмин, что тогда, якобы в Институте Игрушек, и она тоже проиграла, нырнув в этот омут безумный с головой...?