Ojou-chan, fight me!

　— Хочешь, ради тебя потухнут все ложью пропитанные звезды? В ответ у ног принцессы, у той самой властительницы всех в Тейвате, что покоряла не только неведомые миры — он, Одиннадцатый Предвестник — в сражении своем собственном разбит. В который, казалось бы, раз. 　　　　　　Нежность спасает сердца. 　　　　　　А что же тогда делает любовь? Любовь, она — лепестками белыми-белыми аккуратно гладит сердце — лезвием ножа. И вот-вот совсем уж воздуха — такого вкусного, желанного — не хватит вовсе, чтобы продолжить бой. 　　　　　　С ней? 　　　　　　С собой? 　　　　　　С лепестками невиданных цветов? Предвестник улыбается надменно, с уверенностью по каёмкам губ, скрывая себя, словно порчу; словно самое злостное наваждение; словно самый необтесанный в схватках хаос — за остротой, за этой маской, за наглостью и за улыбкой. А бутоны так ядовито дерут горло; как невиданные существа поедают изнутри — словно в клети скребущиеся звери. И низвергнуть их — хочется вот-вот, сейчас, немедленно. 　　　　　　　Но Чайльд сильнее. 　　　　　　　Держит их. 　　　　　　　За семью печатями — этих 　　　　　　　　　　　　　невиданных, яростных 　　　　　　　　　　　　　　　　　　　　　　　зверей. 　— Хочешь, весь мир к твоим ногам? Весь этот никчемный и обессиленный Тейват! Хочешь, у каждого выиграю бой? Увы, спасение в битвах — находится лишь едва ли, пока в груди болит и болит та самая плеяда лилий с её пшеничных волос — вот бы ещё одну прядь своим клинком сорвать — самый немыслимый для Чайльда — трофей. Она — ангел, думает он. Жаль, что он ей противоположен. 　— Знаешь, я ведь смогу. Она молчит — непокорна, неприступна. Она молчит — лишь оставляет этим ледяным безмолвием дальше и дальше колотые раны, глубокие шрамы и, разумеется, ту самую наизнанку вывернутую любовь. Она знает — каждый бой едва ли то выиграет. 　　　　　　Тарталья проиграл главный. 　　　　　　Выпустил зверей; 　　　　　　не смог их на цепях удержать. И позорны, казалось бы, воину подобные ранения; не видано такое, чтобы на колени его — Великого Тарталью — ставила сама любовь вместе с этими невиданными цветами, которые уже поперёк горла. 　　　　　　　Он будет бороться до конца и с ними, и с нею. Но она, любовь, увы, всего лишь очередная слабость, её самый назойливый синоним. Чайльд усмехается, пропуская новый выпад нежных лепестков — никогда они еще не были так остры и безжалостны. Никогда так больно и ядовито не рассекали горло. Он не слаб — ни капли; Тарталья держит планку — улыбается, несмотря на боль. Показать себя слабаком и ударить в грязь лицом — не его принцип. Он привык, словно маленький ребенок, так желавший победы, нести свое упорство и её — улыбку — с лица едва ли померкнувшую, стертую. 　　　　　Предвестник не падёт. 　　　　　Звери не сожрут его; 　　　　　не разделят с нею пиршество, только вот… 　　　　　Лепестки грызут нутро. 　　　　　Не белые — красные теперь. Нежность действительно спасает сердца — ласковыми объятиями, усмирением штормов и бури, а любовь… Неоднозначна. Это великое поражение и боль — но Чайльд улыбается. Он сам шел навстречу всем мечам. Лишь продолжает, в звоне собственного тела слушая почти погибшее море. 　— Хочешь, будешь королевой? Богиней с небесных островов? 　— Хочешь, за тебя одну отдам все сражения? 　— Хочешь, у всех моих побед — будет твое имя, Люмин? И знал бы кто, как болезненны заморские лилии, расцветающие в матёром воинском сердце. 　　　　　　　　　　　И как одновременно прекрасны они; красивы... Смешно — до ужаса и боли в потухшем море глаз. До вытянутой руки за лазурным клинком, до опавшей рыжины волос — он больше был похож на умирающего кита, нежели на повелителя морей. Но Чайльд вновь улыбается. Смеется — натянуто весьма. И не знает покоя эта маска — пока не отведает поражения сполна. Но Чайльд вновь надеется — сражается, до скрипа зубов победу выхватывает как может; до одури жадно. Не сдается — знает, что победитель только один. Уверен, что на последнем вдохе... 　　　　　　　　Этот белый цвет нежностью не убьет того. Смотрит на нее украдкой, пропускает улыбки, словно пули — надеется задеть ту самую белую и неприступную вуаль. А та словно растоптать готова рыжеволосого, словно таракана, словно назойливую муху над ухом — лишь бы прекратил глупости жужжать. 　　　　Ведь он не победитель, а уже сотню раз побежденный. 　　　　Когда же он уже признает, что… 　— Хочешь? Я же ведь знаю, хочешь. 　— Прекрати, Тарталья. ... что ей и не нужна эта вся его огромная любовь — с головы до ног; вся эта жизнь, окутанная только ей — и цветами такими же в его глотке, как и на её голове. Такие же красивые, но запретные. 　　　　　Может, она хотела бы видеть эти лилии на его могиле?