Ojou-chan, fight me!

　— О, а потом будет самый сладкий торт и длинные пожелания? Как оригинально, оджо-чан, — лишь наглая усмешка мелькала на его в легкой россыпи веснушек лице. 　— Никак иначе, Чайльд. Всё как у детей. Она сладко улыбнулась. Знала же, очень хорошо знала, что в нём глубоко-глубоко живет всё еще тот ребенок, который жаждет праздника. И пышного торта, и много-много свечей — разом задуть. И чтобы круг семьи только рос и полнился, и чтобы... Все мечты — были подвластны. И чтобы они — всегда-всегда — были только свои собственные. 　— Но... Знаешь, ты свое получишь. А пока, — она прикрывает его глаза своими маленькими ладошками, — пошли на пляж. Я знаю одно местечко. 　— Притормози! Какой... пляж? Я думал, что мы будем драться. Ну, знаешь, как самый главный подарок, ха-ха! Предвестник категорично скрестил руки. Как ребенок. Люмин усмехается — и он-то пытался отрицать, что его не интересует сладкий торт и пышное торжество в честь е г о, Великого Тартальи Чайльда, дня рождения? Хотя она знала, ни Чайльду, ни Тарталье — день рождения — не нужен. Этот праздник — давным-давно для него пыль. А Вот Аякс... 　　　　　　Был что ни на есть — мечтателем. 　　　　　　Но каким-то сломанным... судьбой. 　— Ну уж точно не сегодня. Разве я могу подарить тебе проигрыш? Пожалуй, Люмин звучала убедительно. Уж она-то могла ему слово вставить поперек горла. Впрочем, словесные схватки — такая же часть их отношений. Весьма порой контрастных. Но таких, на удивление, теплых. И именно сегодня путешественнице хотелось нести тепло, а не проводить очередной спарринг, перетекающий в... Кхм, впрочем, не важно. 　— О? Берешь на слабо, — ироничная усмешка осколками падает с его уст. Чайльд перехватывает ручки Люмин на уровне своих глаз, — ты же знаешь, что в таком случае я не откажусь. Она молча, но с легким оттенком некоей отчужденной улыбки, словно кошка — запястья аккуратно вывернула из его ладоней. Уж она-то умела увиливать от его сильных рук; она умела бежать-бежать от него — оглядываясь — лишь бы тот нагнал её. И сегодня Люмин забежит чуточку дальше; Ради него, ради того, что ему дорого. Пора напомнить Аяксу — кто он. Кто он есть на самом деле. 　　　　　　　　　　　　　　　　　　*** 　— И что тут такого особенного? Он лишь скидывает с себя душный пиджак; подворачивает концы рубашкой — видимо специально — перед ней-то. Только вот она не ведется не разу — это не было её целью. Вообще. Люмин лишь разглядывает берег, слушает морской прибой — соленый-соленый, аж в воздухе вокруг на губах эта соль оседает. Она облизывает их, словно на вкус пробуя морскую свободу и приливы, и вод настроение. Смотрит пристальнее — на берег, песок, а затем — на него — Тарталью. 　　　　　　Он точно такой же, как и океан. 　　　　　　Один в один. Не отличить. 　— Внимательнее... — пауза, всего лишь для того, чтобы отбросить некую формальность, — Аякс. Она знает — он нетерпелив. Бегает глазами, изучает пляж. Но очевидного — так и не заметил. А жаль. Но Люмин прощает его. Ведь Чайльд в глубине себя — всё еще огромный-огромный ребенок. 　— Ну, — торопливо тот бегает глазами по силуэту её платья, — подскажи, оджо-чан. 　— Сдаешься? — она мелькая шлейфом экзотического платья перед его голубыми-голубыми, словно синь моря, глазами, опускается на корточки. Так просто... Ведь пляж усеян ракушками. Берет в руку одну — с легкой звездочкой на спайке раковин. 　— Ракушки... Чайльд! Давай соберем их. Тарталья, разумеется, в легком недоумении. Ракушки? Вот как. Он с любопытством собирает парочку, ведомый ей, Люмин. Осматривает их — красивые. Слегка холодные, как снежинки на щеках, когда оказываешься на родине. И голубые-голубые — как глаза его близких; как его собственные глаза цвета морской нави. 　— А теперь приложи к уху, — Люмин таит легкий оттенок улыбки. Океан в Тейвате один. И кто знает, откуда забросило эти ракушки на берега близ Ли Юэ? Вдруг они из самой Снежной; а вдруг и вовсе прямо из родного для Аякса Морепеска? 　— Слышишь? 　— Еле-еле, — он жмет плечами. 　— Тогда... Давай так, Аякс. Люмин ловко за его спиной оказывается — словно маленькая-маленькая нежная тень. Тянет ручки, закрывает его голубые глаза — пусть в шальном танце не бегают. Главное сосредоточить его слух. Пусть Тарталья услышит отголоски родины. Ведь Люмин знает, как та важна ему; знает, что он на данный момент далеко-далеко. И что ему — как ни крути — нужно вспомнить не схватки, спарринги и бои, а то, что делает его не Чайльдом, не Тартальей, а Аяксом, которого она знает глубже всех иных имен. 　— Слушай. Еще раз. И действительно — что-то в этом есть такое. Шум моря, прибоя. Казалось, что даже в этой ракушке трещит лед. Как по весне и лету — так же ненадолго оттаивает и его родная Снежная. И эти ассоциации вспыхивают в его рыжей макушке слишком уж ярко, бойко; ведя того к чувству невинного, не запятнанного ещё Бездной детства. 　— Кажется, я понял… Легкая пауза томилась на его губах достаточно долго. Чайльд кончиком языка слизывал соль с них, которая с частичками океана так кстати на его губах. От этого, казалось, он чувствовал себя ближе к тем временам — к тем, когда он был еще ребенком. Ребенком беззаботным, мельтешным, едва ли подозревающим, кем он станет сейчас. Предвестник с некоим сожалением выдыхает. И, пожалуй, его еще одной отрадой помимо семьи была именно Люмин — путешественница. И именно она, как иронично, смогла понять его — разгадать. Даже Чайльд частенько забывал, кто он. И в первую очередь — Аякс — Верный Рыцарь. Ведь истина оказалась куда проще, чем надетые им сто масок поверх собственного, еще не выросшего «я». 　　　　　　И именно она его спасала. 　　　　　　Напоминала о том, кто он. 　　　　　　Как он может любить других; 　　　　　　И что он может в конце концов... 　　　　　　Прожить без этой бесконечной борьбы. 　— С днём рождения, Аякс, — легко-легко, словно бархатный флёр, пронеслось над его ухом. Такое щекочущее и… спасительное. 　— Не забывай, кто ты. И помни, каким ты бы ни был наглецом — я буду рядом. 　　　　　　«Я буду рядом…» Пожалуй, именно этого и не хватало его одинокой и матерой душе, которая пряталась за наигранным смехом и вечной погоней за схваткой самого разнообразного боя. Но Чайльд и в этот раз усмехнулся. Звонко, горько. Словно разбитое стекло. Он удивлен, что Люмин таким легким образом смогла добраться до самых недр его души. И, оказывается, даже у такого Предвестника, как он, есть душа? 　— Давай соберем побольше, — серьезно предложил тот, — говорят… Что над нами одно и то же небо. Оказывается, и океан тоже. Пусть и мои самые близкие тоже услышат его. С каждого уголка Тейвата, где бы я ни был. Его голубые глаза смотрят в самую суть — на этот слегка волнующийся, как и он сам — иронично, — океан. Путешественница лишь покорно кивнула, собирая в две руки ракушки, пока не встретилась с ним глазами. Такие растерянные, но в мгновение вновь приобретающие былую наглость. Люмин знала, сейчас вот-вот он выдаст что-то эдакое. 　— А потом обязательно реванш, оджо-чан! Разве в этот день могу ли я написать Тевкру, что снова тебе проиграл? 　— Лучше бы ты согласился на дополнительный торт. Ей хотелось сложить ручки и надуть щечки, но ракушки… Ракушки, увы, не давали Люмин этого сделать. Она лишь отвела невозмутимые янтарные глаза. 　— О, ты думаешь я про него забыл? С тебя двойной должок, хе-хе. Всё-таки сегодня мой день. Тарталья незамысловато пожал плечами. Его улыбка — искренняя, чертиками беснующаяся где-то в уголках губ. Именно таким его и видела Люмин — насмешливый наглец, не лишенный глубокого в душе шарма. Он — словно гладь воды. Такая кристально чистая и светлая на поверхности, но и одновременно такая непроглядно-мрачная на самой её непокорной, буйной глубине. И в конце концов... Люмин было важно, чтобы этот праздник был для него всем. Каким и был когда-то однажды для ребенка внутри него — ярким, теплым и запоминающимся, связанным с родными. Пусть и через какие-то раковины на берегу. С её уст ответом, как и полагалось, звучит простая для него истина. С легкой, ласковой улыбкой, с которой только можно было: 　— Какой же ты наглец… Люмин глубоко внутри себя надеется, что ракушки в её руках запомнят именно это последнее ей сказанное слово. 　　И уж точно передадут ему вместе с теплыми поздравлениями после.