Право на жизнь

Монотонное гудение двигателя, лежавшего на соседнем столе, постепенно начинало раздражать. Почему — он сказать не мог, однако порывы выкинуть железку в открытое окно становились все более и более желанными. Гейзенберг раздраженно смахнул со стола бумаги и достал сигару. Всё вокруг неимоверно раздражало до трясучки, и неизвестность этого состояния, как ни парадоксально, злила только сильнее. Эти перепады настроения, обострившееся с какого-то момента, заставляли мужчину чувствовать себя еще отвратительнее, чем обычно. Привычное вдруг становилось до тошноты омерзительным, как долгое нахождение в кругу «семьи», но если с последним все было понятно — он никогда не относил себя к своим «родственникам», и уж тем более не испытывал к ним теплых чувств — то причины внезапного отвращения и безразличия к работе настораживали Карла. Это было еще более ненормально, чем творящийся вокруг кошмар, и списать все на предстоящее полнолуние не получалось. Он бы скорее поверил в кризис среднего возраста, чем в это.  — Грёбанный ты кусок железа, — Поднятый силой телекинеза, генератор все же оказался за окном, и, судя по еще более противному звуку, упал на что-то металлическое, — Почему это так бесит?! Он был готов рычать от злости, как его протеже-оборотни, шастающие по окрестностям деревни и патрулирующие территорию фабрики. Возможно, это бы помогло, но Карл предпочёл не проверять, сильнее затягиваясь и пропуская в лёгкие новую порцию табачного дыма. Некоторое время он молча курит, стараясь привести мысли.в порядок. Получается так себе, но через время становится легче. Он усмехается, бросая окурок на пол, и подходит к окну. Один и тот же вид, одни и те же деревья. Неподалеку, на проржавевшем каркасе автомобиля, лежит тот самый двигатель. Гейзенберг уверен, что он по-прежнему работает, издавая тот раздражающий шум. Всё вокруг было таким же отвратительным, как его мысли. Впору было доставать мыло и верёвку. Эта мысль приносит едва заметное мрачное удовлетворение, и инженер усмехается — это было бы слишком просто, да и по сути своей бесполезно. Каду не позволил бы ему умереть, а слышать насмешки от дорогой «родни» хотелось меньше всего. Но это наверняка доставило бы ублюдкам удовольствие и стало темой для разговоров на ближайшее время. Такой радости он им не доставит. Он сделает намного хуже, но позже. Ему просто нужно время и силы, и тогда даже сучья Матерь Миранда не сможет ничего сделать. * * * * Под ногами — снег и мёрзлая земля, щедро усыпанная чьими-то останками. Ошмётки кожи, кости, клочья одежды — это было словно повсюду, на каждом сантиметре, но она точно знает, что это не так. Это лишь один участок, в котором порезвились оборотни и, возможно, другая нежить, однако отделаться от навязчивых мыслей непросто. Тянет достать пачку сигарет и закурить, прогоняя непрошенные мысли, но Дана одёргивает себя: нельзя. На запах табака могут сбежаться мохнатые твари, а их видеть хотелось как бы не в последнюю очередь. Патронов оставалось всего ничего, а до наступления темноты нужно было успеть уйти подальше от окраин деревни. Скорее бы всё это кончилось. Должно кончиться так или иначе, не может же этот Ад длиться вечно. Ей хочется в это верить. Хочется иметь хоть какую-то надежду на будущее, но с каждым днём, казалось, становилось все хуже и хуже. Было ли дело в немилости безумной Матери, которой поклонялись местные жители, или в чём-то другом, она не знала. Не хотела знать. Какая разница, кто виноват, если итог один, и из положения надо как-то выбираться? А это было сложнее, чем просто рассуждать о том, за что богиня разгневалась на эти земли. Но это уже было целью, которой она следовала. На подошве ботинок чьи-то ошмётки, в руках пситолет. Она старается двигаться как можно быстрее и осторожнее, чтобы не привлечь внимание пировавшей стаи, рыскающей где-то в округе. Мерзкие твари явно были неподалёку, и от этого в груди ворочался страх, готовый сжать сердце своими когтями в любой момент. Дана поджимает губы, упрямо перешагивая через очередную груду костей, бывшую когда-то жителем деревни. Это всё было до омерзения привычно, а ведь эти несчастные тоже были чьими-то родственниками. Возможно, единственными. Взгляд девушки натыкается на погнутый звериными когтями кинжал, и на языке расползается горечь; они пытались хоть как-то защитить свою жизнь, но эти порождения самого Дьявола не оставили им ни шанса. Вдалеке маячат трубы фабрики. Глядя на них, Эргард крепче сжимает рукоять пистолета, с трудом сдерживая рвущиеся с языка проклятия. Проклятая фабрика, логово Дьявола. От одной только мысли об этом чудовище ей становится невыносимо, и она поспешно отводит взгляд, цедя воздух сквозь стиснутые зубы. Чёртово отродье Матери Миранды — Карл Гейзенберг — не вызывает в ней ничего, кроме бессильной ярости. Нет никакого священного ужаса от упоминания одного из четырёх Лордов, только желание самолично уничтожить и растоптать ненавистного монстра.  — Ублюдок, — Одними губами произносит Дана, добираясь до ближайшего дома. Только бы никого не было внутри: общаться с местными было не менее неприятно, чем отстреливаться от нечисти. Впрочем, жители деревни платили Эргард тем же, изредка устанавливая в домах ловушки — иногда достаточно серьёзные, чтобы девушка забилась куда-нибудь в подпол, зализывая раны. Однако, мстить чокнутым фанатикам она не собиралась, справедливо рассуждая, что жизнь и без того оставила их, заставив влачить существование в страхе. Это казалось ей справедливым. В доме не было никого. Она не поленилась проверить всё, от чердака до небольшого погреба. Пусть отстуствовала часть крыши и стёкол — главное, что дверь была надёжной, а в чьём-то тайнике нашлись патроны и немного холодного мяса. Немного, но всё же лучше, чем ничего. Когда она закончила осмотр и быстрый перекус, на улице сгущались сумерки. Где-то вдалеке послышались грызня и вой, предвещающие очередное ночное патрулирование и смерть неосторожных жителей. Стараясь отвлечь себя от нехороших мыслей, Дана легла на жёсткий матрас и закрыла глаза, прижимая к себе единственное имеющееся оружие. Мысль о пополнившейся обойме грела душу. Она обязательно вырвется отсюда. Во что бы то ни стало.  — Я выберусь, — Пробормотала девушка, погружаясь в сон, — Обязательно… * * * * Грохот со стороны входной двери вырвал её из пустоты сна. Секунды хватает на то, чтобы мозг сбросил сонную негу и включился. Подскочив с злобно скрипнувшего напоследок матраса, девушка сняла пистолет с предохранителя. Дверь, держащаяся на добротных петлях, сдерживала напор чудовищ, ломящихся внутрь, но надолго ли её хватит? Оборотни не отступят просто так, с этим спорить было бесполезно. Дана досадливо сплёвывает на пол и едва сдерживает вскрик, когда в окна показывается окровавленная морда. Оборотень, не медля, бросается в окно, и девушка делает три выстрела. Тело твари застревает, одна половина так и остаётся снаружи, а другая — уже в доме. Два заряда в голову делают своё дело, но это было лишь началом — звуки за стенами не навевали хороших мыслей. Эргард бросается к лестнице, ведущей на чердак, и успевает подняться прежде, чем дверь с оглушительным грохотом вваливается внутрь, впуская в дом озлобленную стаю. Рычание, вперемешку с воем, подгоняют её, и она сталкивает хлипкую лестницу вниз, отрезая путь. Остаётся надеяться, что они не догадались залезть на крышу, чтобы пресечь возможный побег. Девушка проверяет обойму: осталось девять патронов. По три пули на каждого, но сколько их всего? Нельзя рисковать, ни в коем случае. Часть крыши отсутствует, и это играет на руку. Ей требуется не так много времени, чтобы забраться выше. На секунду ослеплённая светом полной луны, Дана замирает, но быстро приходит в себя, начиная осматриваться и искать пути к спасению. Хотя бы какая-нибудь доска между крышами, хоть что-нибудь… Твари скребутся по стенам, чуя добычу, и в голове проскакивает мысль о прыжке. Но это чистое самоубийство, ей не удастся убежать от голодных зверей после такого прыжка. Хаотичные метания по крыше отнимают драгоценное время, и Дана с ужасом осознаёт, что сама загнала себя в безвыходное положение.  — Нет, нет, нет! — Сиплый крик уносится в темноту ноябрьской ночи, — Я не сдохну тут! Не сдохну! Молочно-белый диск луны смотрит на неё свысока, как на нечто ничтожное, и на глаза против воли наворачиваются слёзы, но девушка быстрым движением смахивает их, и, повинуясь внутреннему зову, прыгает вниз. Приземление выходит более мягким, чем она ожидала — повезло попасть в кучу отсыревшей соломы. Кипящий в венах адреналин заставляет вскочить и броситься вперёд, с трудом различая дорогу. Кажется, это подлесок. Она бежала, не чувствуя земли под ногами, утопая в снегу, натыкаясь.на кочки и корни, петляла как загнанный заяц, подгоняемый гончими. В ушах набатом стучало сердце, лёгкие горели, но она продолжала бежать, спасая свою жизнь. Когда сил бежать не осталось, Дана рухнула в снег. Воздух с хрипом выходил из лёгких, обжигая горло при вдохе. Мышцы горели, словно их раскалили добела в печи, но она была в безопасности. Зачерпнув горсть снега, она умылась, приводя рассудок в норму. Топота преследующих оборотней слышно не было, ровно как и воя лужённых глоток. Невольно расплываясь в глупой улыбке, Дана перевела взгляд на выглядывающую из-за облетелых крон деревьев луну. Светило по-прежнему молча взирало на неё своим слепым глазом.  — Выкусите, — Подняв дрожащую от напряжения руку, девушка показала средний палец. Кому конкретно она не задумывалась, — Выкусите… Все… Секундное спокойствие лесной тишины нарушил хруст снега в нескольких метрах от от того места, где лежала Дана. Это послужило сигналом, и та, превозмогая боль во всём теле, села, направив пистолет в сторону подозрительного звука.  — Кто здесь? — Радостное опьянение от спасения собственной жизни сменилось настороженностью. Продолжая держать потенциального противника на прицеле, Эргард поднялась, — Отвечай! После неожиданного марафона, подстёгиваемая страхом она держалась на остатке адреналина, чувствуя подступающий эмоциональный выброс. Неизвестный хохотнул, вынуждая сжать оружие обеими руками. Кем бы он ни был, он мог быть чертовски опасен, раз осмеливался выходить за пределы деревни ночью.  — А ты, детка, не промах. Лихо мчалась, будто за тобой волки гнались, — Незнакомец сипло расхохотался собственной шутке, и, судя по хрусту, сделал ещё один шаг.  — Покажись! — Вглядываться в темноту было бесполезно, оставалось только ждать, пока странный тип не выйдет на освещённый луной участок, — Иначе я выстрелю! Угроза казалась пустой, но, тем не менее, прибавляла уверенности. Этот незнакомец уже заставлял нервничать едва ли не сильнее, чем бродящие где-то оборотни.  — Не истери, детка. Угрожая кому-либо, нужно держать лицо, — Мужчина снова рассмеялся, и Дана, не выдержав, спустила курок. Выстрел, судя по всему, угодил в дерево, но это подействовало: неизвестный перестал смеяться. -Я сказала покажись! — Уверенности в том, что следующий выстрел заденет незнакомца, не было, но девушка почувствовала себя спокойнее, сместив прицел в сторону, — Сейчас же! Шутник хренов.  — А ты серьёзная дамочка, да? — Судя по голосу, мужчина был.удивлён. Через несколько мгновений, тянувшихся для Эргард неимоверно долго, из темноты выступил силуэт — Что ж, смотри, раз так хочется. Мгновения хватило для того, чтобы до мозга дошло, что стоящий в нескольких метрах левее мужчина не просто опасный или сумасшедший деревенский. Крепкие ботинки, припорошенные снегом, длинный плащ, заляпанный грязью, и, кажется, кровью, а также закинутый на плечо молот, собранный из металлолома, ясно говорили о том, что это был он — владелец фабрики, один из детей Матери Миранды — Лорд Карл Гейзенберг собственной персоной. Без своих очков и шляпы он казался опаснее. Серые глаза внимательно наблюдали за ней, и Дана была уверена, что он отлично видел её и из темноты. Стоило направить дуло пистолета на грудь мужчины, как тот широко оскалился, обнажая белоснежные клыки.  — Ты…- Вместо прежнего громкого, голос сорвался на сиплый, словно до этого момента она кричала без перерыва, — Невозможно… Не может быть! Гейзенберг, явно заинтересованный её реакцией, играючи перекатил молот на другое плечо. Давно его не встречали так враждебно, оставалось только выяснить причину столь неоднозначного поведения. Обычно, увидев его, люди в страхе шарахались, особо отбитые падали ниц, но стоящая перед ним смотрела на него так, словно он своими действиями дал ей повод для вендетты. Самое интересное заключалось в том, что он понятия не имел, кто она такая. Откуда же в этих серо-зелёных глазах столько ненависти? И почем она до сих пор не выпустила по нему обойму-другую? Ждала чего-то?  — Почему не может? Разве я не могу выгулять стаю на своей территории? — Улыбка, больше напоминавшая оскал, не желала сходить с лица Карла. Эта встреча оказалась даже интереснее, чем он предполагал. Что она будет делать дальше? Справиться с шоком помогли, как ни странно, действия предводителя оборотней: стоило отвлечься на движение молота и блики от его поверхности, как в голове всё встало на свои места. Палец нажал на курок, выпуская первую пулю в грудь широко скалящегося ублюдка. Тот даже не шелохнулся, вскидывая бровь и переводя взгляд на расползавшееся по рубашке пятно. Глаза в мгновение ока застлала кровавая пелена, и она не заметила, как выпустив оставшиеся семь пуль в Гейзенберга, бросилась на него с голыми руками. Это было глупо и самоубийственно, но подумать.об этом Дана была не в состоянии. Кажется, она что-то кричала, но совершенно не слышала слов: собственный голос казался ей такии далёким, словно доносившимся из-под толщи воды. Всё закончилось быстро — она не поняла, как очутилась прижатой к земле, но голос мужчины, удерживавшего её в таком положении, слышала достаточно отчётливо.  — Чем же я не угодил тебе, детка? Ну ничего, разберёмся. После этих слов её достаточно грубо схватили за волосы, ударяя головой об землю. Дальше была только спасительная темнота и забвение.