Snow Angel

Путешествие на страйдере до боли ему знакомо. Раскачивающийся ритм неуклюжих ног, осторожно ступающих по тягучим потокам лавы. Он ободряюще похлопывает по деревянным корзинам, собаки уютно сопят внутри. На их ошейниках слабо блестят водные чары, которые помогают псам справляться с жарой. Ему пришлось заморочиться с подготовкой, для того чтобы взять с собой двух маленьких попутчиков, но они были очень важной частью этого путешествия. Потому что они были живыми. Им нужно было есть, пить и отдыхать, и они высовывали свои носы из корзин, чтобы попросить об этом. Живые часы, по которым можно следить за летящим вперед временем. Это очень важно, потому что он знает, что быстро забудет о собственных потребностях. Он крутит браслет в руках, бормочет молитву и, в отличие от многих других раз, не падает в поток. На этот раз поток проникает в него. Отпустить. Отказаться от контроля. У него всегда это получалось лучше, чем у большинства. Он помнит, как верховные жрецы хвалили его за это в лицо, но тревожно перешептывались, когда думали, что он не слышит. Он Техноблейд, пиглин. Это его тело, это его движения, это его мысли. Но не его желания проникают в тело, не он поворачивает голову, не он направляет страйдера. Уже нет. Постоянное давление на его разум теперь, когда он стал его частью, превращается в сплошную тяжесть, в песню сирены, которой у него нет причин сопротивляться. Мир – это не что иное, как песня, поток и ленивые равномерные шаги страйдера. Верный его просьбе хор, перекатываясь в разуме, нашептывает числа, но их смысл для него потерян. Песня и поток – вот всё, что имеет значение. Он чувствует себя отдохнувшим, насытившимся и успокоенным прикосновением к меху своих псов. Он помнит тепло огненных чар, вплетенных в седло страйдера, путешествие через леса, дельты и болезненно длинные долины. В его голове шевелятся цифры. Он не помнит ни своего происхождения, ни своего назначения. Песня и поток – это всё, что у него есть. Всё. Всё. Всё. Песня и поток – он море и бесконечные реки лавы, он корзины из искаженного дерева, он тихий шелест песка в долине душ и он сонное пение гастов. Он Он Он Он уже дома. Старые стоила страйдеров практически избежали разрушений. Он открывает корзины, чтобы собаки могли свободно бегать, и оставляет своего терпеливого скакуна отдыхать в потоках магмы. Мир вокруг - лишь пепел и пыль, точно такой, каким он видел его в последний раз. Старая ритуальная чаша лежит на земле, наполовину опрокинутая и всё же наполненная песком душ. Он осторожно возвращает круглый резной кварц на законное место и, немного подумав, ударяет по нему кремневым жалом крипера. Голубое мерцание огня душ обостряет тени на бастионе и шепчет добро пожаловать домой. – И что теперь? – спрашивает он. Вспоминай, шепчет хор в ответ. Он помнит пожар. Кровь. Громкий звук. Его копыта цепляются за бирюзовые лианы, оплетающие мост, и он вспоминает тела, рты, заставшие в нескончаемом крике, раны, пересекающие шеи, и вездесущую кровь. А ещё, снова вибрирует хор. А ещё. – Мой брат тренировался здесь, – начинает Техноблейд. – Он был ужасным стрелком, – смеется он. – Неплохо управлялся с арбалетом, но длинный лук ему никак не давался. – Его рука скользит вдоль мишеней, всё ещё увешанных сломанными стрелами. – Именно поэтому он пытался. До самого конца. Залитая песком плитка болезненно скрипит под его ногами. – Мои сестры… – Его голос дрожит. – … Мои сестры любили танцевать на этой дороге, потому что здесь земля была лучше. По крайней мере, они так говорили, а я… я так и не понял, что они имели ввиду. Прерывистое дыхание. Собаки прижимаются к его ногам, и он благодарно гладит их по голове. Он продолжает идти. Он видит цветные пятна, не тронутые временем, там, где его следы обнажают руины от пыли. Тропинка ведет его в центр поселения. – Оно всё ещё здесь, – недоверчиво бормочет Техно. – После стольких лет. Я думал, что его давно украли и переплавили. Молитвенное колесо бастиона во всей его золотой славе. Устойчивый столб, покрытый слоями движущихся частей, каждый слой гравирован древними молитвами. Его рука едва дотягивается до верхушки, когда он проходит мимо. Шарниры движутся вслед за прикосновением, издавая слабый перезвон. Его ладони скользят по изношенным отпечаткам чужих копыт. – Я больше не помню их имён, – осознает он. Одинокий священник преклоняет колени невольной могиле своего Рода. Его кости ноют в протесте, когда он опускается на землю. – Я даже не могу вспомнить их лиц. Техноблейд в этот момент совершенно одинок во всех смыслах этого слова. Более того, он осиротел. Осиротел, как пиглин. И, возможно, ни одна другая раса никогда не сможет понять этого чувства. Ибо, да будет известно, что Род – это всё. Важнее племени, важнее места, важнее самого великого обета, нечто гораздо более ценное, чем самое чистое золото. Ты произошел из Рода, и Род питает твои кости. Из Рода вы рождаетесь, воспитываетесь, обретаете форму, получаете любовь, которую не может дать ни одна другая вещь в этом мире. Ибо этот мир жесток и безмерно слеп. Этот мир не любит тебя. Только Род. Да будет это сама твоя жизнь. Потому что ад – это не место и не вещь. От всего может исходить и страдание, и радость. Ад – это не телесность, с которой можно бороться или которой нужно бояться. Ад неподвластен даже смерти. Ад – беззвучный. Ад – это ничто, и ад одинок. Это похоже на то, что значит быть сиротой. Техноблейд, лишенный Рода, смотрится почти естественно в руинах забытого поселения. Он мёртв уже очень, очень давно. Он преклоняет колени перед золотой колонной молитвенного колеса, и он… просто растворяется. Он - столб, колесо, костная пыль на земле, и все же на краткий миг это лучше, чем альтернатива быть самим собой. Он даже не помнит их имён. Их лиц. Его Род, его Род… и он… И он… Боги. Как такое могло случиться? Он думал… он думал, что эти воспоминания выжжены в его черепе раскаленным клеймом, он думал, что они всегда будут рядом, он обещал, он обещал, что будет… Он обещал… Он не может заставить себя встать, он не чувствует своего тела. Единственная воля, оставшаяся в нем - это напев колыбельной, который гудит в его горле, когда он качает головой и притворяется, что это дарит ему утешение. Он должен был сделать больше. Ему следовало приложить усилия. Он думал, что сможет вспомнить, но сейчас воспоминания ускользают из его разума, как песок. Он умирает вместе с этими воспоминаниями. Он умирает, он умирает, он мёртв мёртв мёртв мёртв мёртв мёртв Его захлёстывает паника. Это паническая атака. Прекрасно. Просто шикарно. Он должен остановиться стоп стоп стоп стоп стоп стоп Он бьёт себя по лицу. Жалящая боль заставляет его резко вдохнуть. Он дышит. Он жив. Он пришел сюда не просто так. Он не сломается, пока не доведёт дело до конца. Находиться здесь… трудно. Он стар, он устал, и ему больно. Но он не умер. Ещё нет. Он достает из инвентаря скрипку. В его руках это маленький, хрупкий, тонкий инструмент. Он упирает её в плечо и осторожно перехватывает смычок. В его мелодии нет ни богатств, ни великих побед. Он вплетает в музыку воспоминания о траве, о дожде, о хрупком свете свечей и снеге, о звёздах, мерцающих на бескрайнем полотне неба. Он плетёт воспоминания. Его копыта стучат по плитке, и внезапно музыку подхватывает ветер. Ветер, который сметает пыль с руин. Он поднимает смычок, и мир мигает. Золотые тени пиглинов бродят по позолоченным руинам, словно их никогда не касалась разруха. Он снова опускает смычок, и они танцуют. Хор копыт барабанит по земле в блеклом воспоминании о движениях огненного танца, золотые и синие искры разлетаются по площади. Он – танцующие пиглины, огонь и мелодия, он – восхитительно своенравные трубы, извещающие об удачной охоте. Он – солдаты, грациозно уклоняющиеся от мечей друг друга с фамильярностью, которая может существовать только между братьями по оружию, демонстрирующие своё мастерство восторженной толпе. Он – боевой ритм флейт и барабанов, он – забытый смысл знамён, мягко развевающихся на стенах бастиона. Он – рука, направляющая молодого священника к торжественному погребальному костру. Он – влюбленные, укрывающие друг друга золотыми и малиновыми вуалями, он – успокаивающий, весомый блеск обручальных колец на клыках, тонкие улыбки замерших в ожидании дам и всепоглощающе гордых отцов. Он – Техноблейд - любимый сын, Техноблейд – юный пиглин, Техноблейд – певец душ. Он – это другие сыновья, которых матери оттаскивают от только что нареченного священника, он – сожалеющие извинения, превращающиеся в настороженные подозрения, он – тела, падающие замертво с застывшим непониманием на лицах. Его мелодия – ржавое, стеклянное воспоминание о болезненных криках, о пропитанных смогом обломках. Последнее живое воспоминание об умирающей вере. Он потерял друзей. Он единственный выживший. Он ожесточённый подросток, понимающий, что от его Рода ничего не осталось и что теперь он должен научится жить без него. Он – верховный жрец, представляющий своих преемников на плитах позолоченного черного камня у алтаря из черепов, он – благоговение в затуманенных глазах гвардейцев и отражение коронованного пиглина в их оружии. Он – возлюбленные, отцы, жрецы, царствующие особы и боги. Он – песнь хора и тысячи тысяч голосов. Он держит сестру на руках, чтобы она не испортила своё новое платье. Когда она улыбается, на её носу пляшут маленькие веснушки. Его брат одет в доспехи, потому что забыл вовремя сшить одежду для танцев, его грива коротко стрижена, после посвящения в воины. У отца руки в шрамах, а копыта в трещинах. Его темная непослушная борода дергается в улыбке, а косы украшены золотом. Грива его матери вспыхивает, как огонь из-за красных лент, любовно вплетенных в длинные локоны. Её звонкий смех разливается вокруг, когда он говорит ей о том, как прекрасно она выглядит. Он – Техноблейд – молодой священник в синей тунике, плачущий на свадьбе родителей, наблюдающий, как они, несмотря на возраст, легко кружатся в танце. Он – Техноблейд – старый уставший боров в солдатской униформе. Техноблейд – старый боров, одетый в тунику священника, на свадьбе своего отца. Он видит лицо своей матери – он действительно видит его, она поворачивается и улыбается ему. Из его горла вырывается прерывистый звук. Он делает шаг к ней. Он так устал. Он так, так устал. … Но он не может остаться здесь. Задыхаясь, он снимает смычек со струн. Музыка стихает. Тени его Рода улыбаются, погружаясь обратно в землю. – Я скучаю по вам каждый день, – слышит он собственный сдавленный шепот. – Поэтому я не могу умереть. Потому что если он останется здесь, они умрут. Потому что эта память – эта драгоценная, золотая, хрупкая вещь – умрёт вместе с ними. Он убирает свой инструмент. Он кормит своих собак и себя заодно. Еда простая, немного пресная, но настоящая, и вкус у неё такой болезненно живой. Он проходит мимо пыльного длинного лука из витой лозы, останавливается и подбирает его. Он садится на своего страйдера, направляя его обратно в море лавы, и больше никогда не оглядывается. Он – последнее воспоминание об этом месте. И он не позволит этому воспоминанию умереть. (Он обещал.)