picked a dance with the devil and you lucked out

Смотрит томно, веер ресниц изогнут и это, вроде как, должно быть милым, но у Земо взгляд ядовитый, отравляет безумием – не вините Баки в том, что он тихо сходит с ума, он это безумие чует, как натуральный зверь, когда стискивает пальцы на тонкой шее в самолёте: Земо вжимается в свое кресло, замирает весь и дышит надрывно, но в глазах такая тьма, что задыхается Баки, а этот даже не делает вид, что испугался, нога на ногу и шампанское в руке – празднует их падение; когда злится, как собака, слюной брызжет в своём немотивированном бешенстве, вдребезги разбивая кружку с чаем, почти на него кидается, а Гельмут даже не отшатывается, у него зрачки, как кляксы чернил на бумаге, расплываются на всю радужку, взгляд то и дело опускается Баки на губы и его молчание кричит о вожделении, будто для него все эти угрозы – прелюдия. Он говорит «хочу трахнуть тебя позже», жаром выдыхает рядом, будто Баки не готов ему хребет сломать на этом самом месте, уходит и подол пижонского пальто покачивается в такт. У бара тесно, а сыворотка превращает вино в воду, будто он ебаный Антихрист, но Баки прорывается сквозь завесу потных разодетых тел, врезаясь в стойку, просит двойной виски и пьет залпом, у него сосет под ложечкой и тянет предательски в паху, всё, что он имеет сейчас, это бессвязные фантазии. И как же он Земо за них ненавидит. Как он его хочет. Позже приходит так медленно, что хоть на стену лезь, и Баки уверен, что он вот-вот раскомандуется, херов барон, но Гельмут сбрасывает свое пальто, на постель садится изящно, ладонью разглаживает складку на простыни и выглядит покорно. Взгляд из-под ресниц, и у Баки шестерёнки в голове отказываются работать, потому что нельзянельзянельзя так, но Гельмуту можно всё, он расстёгивает ремень на брюках Баки тонкими пальцами, у Баки на лице целое ничего, глаза темные, как небо в грозу, губы плотно сжаты – он сражается с эмоциями, пока Гельмут сражается с застежками, и руки у него нежные, но твёрдые. У Баки живая ладонь подрагивает, когда Гельмут достаёт его член и пялится, чтоб его, почти голодно. Баки ничего особенного не ожидает и всё же начинает Гельмут неумело, немного робко, сначала долго вылизывает, дразнит, а потом тонкими губами обхватывает, насаживается ртом, судорожно дышит, и ресницы у него дрожат, щеки захлестывает жаром докрасна, слюна по подбородку, Гельмут пытается взять глубже, но чудеса глубокой глотки не демонстрирует – он скорее давится членом (и вот эта мысль делает Баки плохо-хорошо настолько, что из груди рвётся рык), как будто в первый раз. Может и первый, Баки не хочет думать ещё и об этом, потому что тогда есть шанс умереть на месте, с членом у Гельмута в горячем влажном рту; у Баки и без судорожных мыслей, что он – первый, все шансы, потому что Гельмут взглядом чернеющим гипнотизирует, сосет сочно, в ладони обжимает яйца и склоняет голову чуть набок в этой своей манипулятивной манере, язык высовывает, собирая с кончика матовый предэякулят. Пиздец. Раздевается он почти неуверенно, одежда с шорохом падает на пол, и Баки не думал, что когда-нибудь будет вот настолько залипать на мягкие выступы ключиц и плоскую грудь с крошечными темно-розовыми сосками, и везде, везде блядские родинки, будто звёзды, рассыпаны, сияют посреди всей этой бледности призывно – помечай губами. У него крепкие бёдра, ноги длинные и лодыжки тонкие, небольшая круглая задница, белоснежная, даже там созвездия родинок, а соблазнительные ямочки на пояснице хочется вылизать. Пересыхает во рту, Баки приоткрывает губы, пялится, забывая дышать, в животе тревожно тянет. Это ожидалось им, если быть с собой честным в том, что он ждал, как что-то быстрое и грязное, но Гельмут под руками мягкий, тянется за поцелуем, и у Баки застревает ком в горле, потому что целоваться с ним... Он целует, конечно, он целует, мажет по тонким губам, они на вкус, как грехопадение, тоже мягкие, Баки языком его раскрывает, и Гельмут прижимается грудью к груди, кожа разгоряченная, шелковая; у Баки кататония, он не справляется с натиском чувств, он с прошлой жизни, кажется, никого так не целовал – в глазах темнеет и голова идёт кругом, он теперь ненасытен, не отпускает, даже когда легкие пылают, его руки обвиваются вокруг Гельмута, грозя трещинами на рёбрах, потому что Баки себе неподвластен, он вне контроля разума, охваченный жаждой и упоением, он себя теряет. — Я всё сделаю, — шепчет Гельмут, смиряется с его субступором, падая в постель лицом и руками скользя вниз. Под ягодицами складка кожи, Баки едва слюной не капает, дотрагиваясь, пальцами ведёт и стискивает, и вибраниум смотрится так чужеродно, что хочется сбросить, но Баки не сбрасывает, он слишком зачарован, следя жадно, как Гельмут гладит себя. Он весь покрыт светлыми волосками, на заднице трогательный пушок, вот бы притереться щекой, но Баки держится, потому что смотрит: у Гельмута пальцы не очень длинные, тонкие, смазки много и она влажно чавкает, когда Гельмут с непередаваемо уязвимым звуком на выдохе вминает в себя два, медленно, дышит часто и поверхностно, бёдра подрагивают. Баки хочется, так хочется, он ладонями ведёт по коже, Гельмут на это подбирается, шире ноги раздвигает, его член, не очень длинный, но плотный, тяжело покачивается, и Баки изнутри сгорает, осознавая желание попробовать на вкус, языком пройтись от влажно-розовой головки вверх вдоль ствола, по бархатной мошонке и между упругих ягодиц, не отрываясь, вылизать под пальцами, заправленными под корень внутрь. Баки краснеет яростно, жаром опаляет лицо и пах, стоит у него крепко, сложно верить на кого, а Гельмут перед ним в пояснице гнется, всхлипывает, щекой отираясь о подушку и глаза темные жмуря, пальцами себя трахает осторожно, сам с собой нежничает, и его острые лопатки, как крылья – Баки себя не узнаёт, склоняясь и губами пылающими очерчивая их края, между целует легко, будто перышком щекочет, вдоль вереницы едва-едва проглядывающих сквозь кожу позвонков. Чуткость в нём просыпается из ниоткуда, Баки забывает, на что так злился, забывает обо всём, перед ним только трогательное тело в сиянии испарины, розовеет на выступах, дрожит, когда задеты правильные струны. Баки не выдерживает, мешается под руками, заменяет настойчиво пальцы своими, свои длиннее, тверже, и, боже, внутри тесно, тесно настолько, что немного страшно, со всех сторон обжимает жаром, Гельмут горячим нутром пульсирует, а Баки не помнит – так должно быть? Баки спрашивает: — Ты раньше это делал? — Делал, — отвечает Гельмут сдавленно, резко выдыхает и приподнимает бёдра, кусает ребро ладони, стреляя взглядом туманным через плечо, у него волосы налипли на лицо, губы заалели, он роняет голову обратно на подушку, когда Баки настороженно нажимает пальцами на трепещущие стенки, водит внутрь-наружу, чередует указательный со средним и с двумя, губами снова наступает на беззащитную спину, нежно кусается, пробует солоноватость кожи языком, пробует трахать его быстрее, и Гельмут от этого зажиматься начинает лишь сильнее, так, что пальцы затягивает вглубь жадными мышцами до предела, до костяшек; он стонет низко, приглушённо – в подушку – и роняет вдруг нежное, еле-различимое: — Джеймс...Джейм-м... И у Баки внутри, за грудной клеткой, взрывается целая вселенная, ударной волной сносит злость, и обиды, и отстранённость, и как-то до крайности противоречиво выходит с отстранённостью и его пальцами в заднице Гельмута и поцелуями на его шее и плечах, и трогательных лопатках, но Баки вообще хорош в противоречиях: он сам себе твердил каждую минуту о липком презрении, а теперь, когда Земо тычется в подушку, готовый принять его вот так, безлико, Баки ломается, он сам переворачивает Гельмута, подталкивает на спину и сверху наваливается жаркий, тяжелый, кожа к коже притираясь совсем близко, интимно. И Гельмут прячет звёздную бесконечность своих глаз за веками, ресницы рассеяны тенями на розовых щеках, грудь то высоко вздымается, то, кажется, он удерживает дыхание, он неожиданно прекрасен, и Баки целует его, будто любовника, Баки от его тонких губ, отдающих сладостью сахарной пудры, не может оторваться, даже если ему это зачтется очередным преступлением против человечности. — У тебя так уже было? — Баки интересуется с деланным равнодушием, тонкие пальцы на его члене на короткое мгновение замирают и смотрит Гельмут как-то боязливо, бегает взглядом к губам, зализанным и красным, и обратно (может, это у него реакция на стресс такая – пялиться, будто готовится целовать?), Баки ждёт ответа, тройка его пальцев в Гельмуте, он уже весь податливый, хоть и головокружительно тесный. Гельмут молчит, в ладони его сжимает плотнее, дрочит медленно, лубрикант растирая, но Баки молчание не устраивает, он хватается за узкое запястье, давит: — Вопрос простой. Да или нет? — Да, — голос у Гельмута хриплый, он вздыхает судорожно, когда Баки достаёт из него пальцы, в плечи ему вцепляется, по протезу ладонью всей в смазке соскальзывает, дрожит заранее, и Баки наклоняется ближе, поцелуй оставляет на родинке в уголке челюсти, под подбородком мажет губами и вдоль шеи, нежно целует, тепло, трется кончиком носа, дыша нервно его пряным запахом от смеси парфюма, пота и кожи, и погружение внутрь – это как нырнуть с разбегу в ледяной океан, пробирает под кожей и остро до костей, Баки стонет, лбом к его лбу прислоняется, силится помедлить, а Гельмут раскрытыми губами воздух пытается поймать, коленями стискивает его, Баки, бёдра, его чуть ли не колотит, но он подталкивает, сам навстречу взвивается, и, когда Баки толкается сильнее и это неотвратимо, когда давление выходит за пределы, в которых Гельмут может это выдержать, он надломленно, заливаясь беззвучными слезами, шепчет: — Не было, — и шею его обвивает руками плотно, носом в щеку утыкается, для него всё это слишком – Баки это ощущает по слипшимся мокрым ресницам, по тому, как часто и коротко он дышит, как пытается не сжимать его член в себе слишком плотно, не делать больно им обоим; Баки замирает, гладит его дрожащие бёдра, целует его влажные от слёз щеки и его тонкие губы, увлекает поцелуем чувственным, глубоким, жадным, рот горячий разлизывает нетерпеливо, Гельмут к нему тянется, пальцами в волосах коротких путается, льнет всем собой, он мягкий и ласковый удивительно, и тогда Баки решается – ведёт бёдрами снова, вплавляясь в тугой жар его тела, и Гельмут роняет стон в его губы, отрывается, выпаливая «медленнее», а Баки в ответ шепчет «уже всё», растворяет в новом поцелуе его удивленный выдох. Для Баки это всё, как гребаное библейское откровение, потому что вместо быстрого и грязного с обжигающим стыдом за один только объект его желания, этой адской страсти, они трахаются приторно-сладко, целуются, вжимаются друг в друга потной кожей, взглядами обмениваются, будто испытывают, но злость не возвращается, как бы Баки не пытался выманить её наружу, не появляется привычной животной жажды разодрать на куски, сделать больно настолько, чтобы выворачивало наизнанку: слишком уязвим перед ним Гельмут, слишком многое доверяет, раскрываясь для него – Баки, блять, первыйпервыйпервый. Баки искусывает его шею, кожа расцветает багровым; Баки живой, горячей ладонью трогает его член, и Гельмут смотрит зачарованно, пока не жмурится под потоком мощных толчков, и каждый прицельный, до судорог; Баки накрывает его горло вибраниумными пальцами, гладит ласково, дрочит ему влажно и торопливо, выдерживает ритм, Баки трахает его и Баки его целует, и Гельмут плавится, стонет мягко, хрипло, задыхаясь. — Джеймс, — надсадно, на грани, и сложно игнорировать его, когда он остаётся таким открытым, Баки плывет, плывет, плывет, оргазм приливом бушует рядом, но он хочет взять Гельмута с собой туда, хочет взять его. Тело Гельмута всё тянет Баки к себе, в нём так жарко, что всё остальное холодеет, и Баки на минуту утопает, но это правильно, ведь Гельмут захлёбывается вместе с ним.