Хорт

Нелегка, ой, нелегка служба у Митрия. И лиходеев в граде родном хватает, а нет-нет, да и свои дубинушкой стоеросовой мимоходом назовут. В шутку вроде, а всё ж обидно. А что в ответ скажешь, коли годами молод? Со старшими не спорить. Вот старшой Федор Иваныч Митрия к самому Игорю, к тому, что Гром по прозванью, и приставил. Ума набираться. Оно бы и хорошо, да только, чтоб того ума набраться, за Игорем прежде угнаться надобно. А попробуй-ка, коли Игорь и пешим коня на скаку обгонит. И кулачищем любого с ног свалит, без всякой дубины управится. Да и на слово Игорь скуп, вот и вертись, Митрий, как знаешь, думай, умишком раскидывай, дело делай, а там на Грома и гляди. Коли брови пуще всегдашнего не засуровит, да в усы хмыкнет, стало быть, не дубина Митрий, не оплошал. Старался, как мог, и порою той похвалы безмолвной и дожидался. А уж как разведал он, что Игорю блины масленые пуще всего любы, так и еще легче стало - порой опосля блинка и на разговор Игорь расщедрится, а там уж не зевай, Митрий, уши развешивай, да на них и мотай, коли усов по младости лет еще не отрастил. Да только частенько так выходит, что самому приходится Митрию ноги в опорках сбивать за татями, да душегубами гоняясь. Игоря-то, слышно, сам князь пресветлый, Сергий-солнышко, к себе то и дело требует. Для чего - то не Митриева ума дело, да только князю слово поперек не молвишь, а те дела, что Федор Иваныч самолично Грому поручал, сами себя не сделают. Кому ж стараться-то? Вестимо, Митрию. То разбойнички пришлые на дорогах буянят то двор боярский пограбили, да и кому ж заохотилось ледники городские вчистую разорять - так до сих пор и неведомо. Крутись, Митрий, ищи! Вот и ищет Митрий, покоя-отдыха не знает. К ночи б до постели добраться, не до того, чтоб о девице красной вздыхать, на вечорки заглядывать, в горелки играть. Пошучивали о том порой, да Митрий в ответ и бровью не поведет. Со службы тотчас домой спешит, накрепко двери затворяет. Окошечко только малость и приотворено. Птицы порой на него садятся, а Митрий их не сгоняет, то зерна насыплет, то крошек хлебных. Глянут люди, и дале пойдут. На что смотреть, чему дивиться? И того те люди не видят да не ведают, что, едва стемнеет, прилетает к тому окошечку птица новая. Перо воронье, да не черно, а молока белей, а очи - как небо синие. И для птицы той у Митрия окошко настежь, да и угощенье припасено особое - не зерно да крохи, а орехи каленые, пряники печатные, изюм да чернослив. Охоча до сластей таких птица белая, а уж коли рукой своей Митрий их поднесет - и подавно нипочем не откажется. Да не иначе, как с тех сластей, лакомств девичьих птица белая девицей-красавицей оборачивается, такой, что и глаз не оторвать, и светло в дому без лучины единой. И сам не чует Митрий, как руки сами бересты кус взять тянутся, а то и пергамента дорогого, а наместо слов проступит на нём лик девичий - коса светлая, очи - звездами, от улыбки ласковой тает сердце ретивое в груди молодецкой. - Сам-то угостись, Митенька. - Да что ж я-то... Ужель так сладко, Мара? - Куда как сладко, - смех ручейком звенит. - Неуж слаще яств княжеских? - А сам-то подумай, Митенька. Князь и на угощенье и на дело щедр, меня ни понуждением, ни приказом не держит, мне в вечерний час воля вольная. И князю ведь ведомо, что вдвоем-то, с другом сердечным пополам и корка сухая сахарной станет.... Ты что ж это, Митюша, не ты ведь, а я тут девица, мне и смущаться? И вправду - смущается Митрий от слов тех, хоть и не впервой уж слушает. Щеки так и горят, да рука умелая не дрогнет, а взор от лика девичьего не оторвется, хоть ослепнуть... - Смущаться, Мара, и от радости можно. - От радости, говоришь? - От счастья самого. Как тебя вижу, так все заботы и позабываю, а утро хоть и не наступало бы вовсе... Ни слова в ответ не слышится, да Митрий не в обиде на то. Что ж на целом свете слаще будет, чем устами к устам. И летит времечко незаметное, то ли миг единый, а то ли полночи пробежит, как послышится шепот девичий: - Не огорчайся ты, Митя, крепко узелок завязан, да вместе, глядишь, распутаем. Летала я над городом давеча, так от дома одного на окраине самой шибко холодом тянет. Отведу тебя туда, верно, что с ледников покрадено, там и сыщешь. - Вправду, что ли? Ох, спасибо тебе, Мара... А Игорь что же? Сказать ему надобно. - О том не тревожься, - глядят очи девичьи лукаво. - У Игоря ныне дело поважнее отыщется. До рассвета самого, а то и подоле. Задумался было Митрий, что ж за дело такое, да рукой махнул. И впрямь не по нему тайные дела княжеские, ему и своей тайны довольно. Тайны белокрылой, до пряников медовых охочей.